Взыскание погибших (повесть)

Николай Брест

30 июня 2019 г., 15:42

 

Часть первая – Он

Глава первая.

Боевик появился неожиданно. Из-под земли. Группа разведчиков расположилась на короткий привал, и «дух» предстал перед бойцом головного дозора снайпером Николаем во весь рост. Возникла короткая пауза и через мгновение, боевик не успевший воспользоваться висящим за спиной автоматом, вскрикнул и упал сраженный несколькими пулями. Секунду спустя, тишину утреннего, горного воздуха разорвали звуки завязавшегося боя. Случилось так, что группа как-то незаметно зашла на хорошо оборудованную базу боевиков, с отрытыми земляными схронами. Бандиты прозевали разведчиков, а те немного ошиблись и прямо в центре базы расположились на привал. Почему и как группа прошла, миновав секреты боевого охранения, минуя мины и растяжки – эти вопросы отошли на потом, а сейчас – «духи» полезли из схронов как тараканы из гнезда; их оказалось так много… Командир группы с позывным «Сова» дал команду на отход. Бойцы прикрывая друг друга стали отступать. Ошеломленные поначалу, разбежавшиеся кто куда боевики, прейдя в себя, поняв свое численное превосходство, начали организовывать контратаку. Однако, опытные разведчики, используя сумятицу в стане врага, быстро и организованно отошла на некоторое расстояние. Боевики бросились в погоню. Через некоторое время, стало понятно, что уйти просто так бандиты не дадут; их численность и подготовка позволяют, разделиться на две группы – одна будет преследовать, а другая совершит обходной маневр и тогда, разведчиков загонят в ущелье, где и уничтожат.

— Всем не уйти, — сказал Сова – командир разведчиков, — кто-то должен остаться и задержать «духов»!

— Давай я останусь, — вызвался снайпер — контрактник Николай с позывным Угрюмый. Именно он, следуя в головном дозоре, столкнулся с боевиком и «завалил» его. Сейчас Угрюмый среднего роста, сухощавый, с упрямым подбородком и проницательными серыми глазами, спокойно стоял перед командиром и говорил, как само собой разумеющееся:

— Оставь мне пару «шмелей», да гранат штук десять, — Угрюмый усмехнулся своим холодным, жестким лицом, — я им устрою «курскую дугу». Снайпер был самым возрастным бойцом в группе – ему уже за тридцать. Остальные – мальчишки срочники и два офицера – командир и его заместитель. Конечно, опытный, взрослый солдат больше сделает чем, молодой сержантик, но все понимали, что значит остаться на прикрытие отхода группы – верная смерть!

Бойцы прощались с Угрюмым: каждый молча, крепко, по-братски обнял его, хлопали по спине, плечам, командир ободряюще кивнул на прощание, и разведчики ушли через болото в неожиданную для боевиков сторону.

Угрюмы стал готовить позицию. «Ну вот и все!» — спокойно думал снайпер, откладывая одну гранату в сторону – для себя, чтобы не попасть в плен. Так делали все бойцы в тяжелых случаях. Снайпер лег на позицию, задумался вспоминая о доме, где его ждали — мать, красавица жена Лиза и трехлетний сын Артемка. Он улыбнулся грустно: «Простите меня родные!». Перекрестился. Не то чтобы снайпер был сильно верующий, а как-то машинально, как делают многие в минуту опасности.

Невдалеке бухнул взрыв – сработала растяжка. «Пора!» — Угрюмый собрался. Через несколько минут из подлеска выскочили боевики. Они сильно спешили, несколько пренебрегая осторожностью. Снайпер приготовил «шмеля». Прицелился. Выстрелил. Термобарический заряд грохнул, огненный шар возник в месте скопления бандитов, черный дым густо обнял деревья, истошный вопль и гортанное: «аллау акбар», наполнили лес. Угрюмый вскочил, перебежал метров десять влево, упал на заранее подготовленную позицию и дал длинную очередь из автомата. Затем, используя замешательство в рядах противника, снова вскочил и рванув вправо, проскочил мимо своей первоначальной позиции и пробежав еще метров восемь упал под дерево, быстро сменил магазин и крикнув: «Серега – прикрывай! Двигаю вперед!» — опять дал длинную очередь из автомата. Бандиты, решив, что нарвались на засаду, разбежались, беспорядочно отстреливаясь. Угрюмый спокойно, ползком вернулся на свою первую позицию, где оставил оба «шмеля». Дробный перестук автоматов, свист пуль над головой, крики раненных и «аллау акбар» слились в общую, громкую какофонию, поющую в сердце снайпера музыкой победы. Ему стало весело. «Духи» никак не могли понять сколько сейчас бойцов воюет против них. «Вот вам и курская дуга!» — смеялся Угрюмый. Через некоторое время, снайпер чуть отошел и начал стрелять, опять со сменой позиции. Боевики решили, что противник отступает, но снайпер вернулся, выждал удобный момент и выстрелил из второго «шмеля», еще раз сильно уменьшив количество атакующих. Потом — длинная очередь и смена позиции… опять очередь и смена позиции… он так и вел бой, не думая ни о чем кроме боя. Эта маленькая самостоятельная война, захватила его сознание, волю, душу, рефлексы и эмоции, отогнав прочь все посторонние мысли, отвлекающие от смертельно качественной военной работы. Только одна устойчивая мысль, даже не просто мысль, а мотив – цель всего этого действа, мастерства, да и всей недолгой жизни, сейчас звучала в его сердце, поддерживая силы и питая энергией – «Чем дольше бой, тем больше у группы шансов уйти!». Этот позыв держал внимание и реакции снайпера в высшей степени напряжения, не ослабевая ни на мгновение. Сохранение своей жизни теперь не являлось целью боя – только протянуть время! Себя Угрюмый уже записал в «двухсотые» и с этим решением, ушли страх, неуверенность и волнение. Стало некуда и не зачем спешить; потеряв значение время исчезло. Остались только оглушающая до одури музыка войны, да осмысленные действия по уничтожению противника.

Наконец пришла пора «своей» гранаты. Боезапас закончился, враги, поняв наконец, что воюют с одиночкой, окружили усталого русского бойца, подходя все ближе и ближе. Угрюмый взял в руку гранату. В тот же момент к его ногам упала граната, брошенная боевиками. Снайпер сжался в ожидании смерти: «Господи помилуй!» — понеслось в голове. Прошла секунда… две… пять…, десять – взрыва не последовало. «О как!» — подумал снайпер -: «Может рановато помирать?» — Близкий взрыв оглушил его, провалив в небытие.

Угрюмый открыл глаза, не помня, что был без сознания. Только тошнота, головокружение, болезненный стук в голове, шум и свист в ушах, заглушающие все другие звуки, давали понять, что что-то не так. Снайпер медленно сел, стараясь удержаться на вращающейся, уплывающей земле, с трудом приподнял грязное, закопченное лицо, пытаясь осмотреться мутным взглядом, сквозь красную пелену. Увиденное, несколько озадачило его. Вокруг стояли бородатые «духи» и жестикулировали, разевая рты. «Как их много,» -спокойно думал Угрюмый – «Когда они спели подойти? Почему я еще жив?» — сложная задача заняла его ум. Один из боевиков повел автоматом в сторону снайпера и пошевелил губами, что-то говоря. Из-за шума и свиста в ушах невозможно было разобрать что сказал бандит. Угрюмый помотал головой и вдруг увидел между своими ногами неразорвавшуюся гранату. Пришло воспоминание о «своей» гранате, которая была зажата в руке. Он пошевелил пальцами – в ладони было пусто; она обнаружилась, нерасчекованная у ног одного из боевиков. «Жаль!» — кольнуло в сердце. Угрюмый качнулся, поискал глазами автомат. Не нашел его. Сосредоточился. Начал медленно, кряхтя, пытаясь держать равновесия при сильном головокружении, начал вставать. Боевики молча смотрели. «Почему не убивают?»- это казалось странным. Сквозь шум и свист в ушах пробился голос с акцентом: «Идти можешь?». Снайпер, от головокружения напряженно удерживая равновесие, кивнул.

Боевики разделились: большой отряд продолжил преследование группы разведчиков, а несколько бандитов, связав Угрюмому руки повели его куда-то в горы.

Глава вторая.

Снайпер проснулся в ознобе, под мелким моросящим дождиком, вглядываясь во мрак почти квадратной, глубокой, земляной, пахнущей разлагающейся плотью ямы, где содержался более недели. Рядом с ним копошилась мышь, пытавшаяся залезть под грязный камуфляж пленника. Угрюмый пошевелился и мышь лениво отошла. От противоположной стены послышался тихий стон – там помирал тяжело раненный вертолетчик, которого боевики держали для обмена, но никак не заботились о сохранности пленника, говорили: «Выживет – поменяем, а не выживет – закопаем!», хохоча при этом. Уже несколько дней, раненный лежал в бреду вызванном начавшейся гангреной, тихо постанывая, взывая к Богу, прося о милосердии к своим родным и близким. Угрюмый, стараясь облегчить страдания умирающему, поил его водой, разорвав свою тельняшку на полосы, перевязывал раны, клал на его лоб мокрую тряпочку, гладил по голове, пытался утешить словами, понимая, что без срочной медицинской помощи, вертолетчик обречен. Обе его израненные ноги, гнили уже выше колен. Тошнотворный запах, наполнял сырую тюрьму, усиливая чувство безысходности. Снайпер, мучаясь сильными головными болями и постоянным шумом в ушах – следствие контузии, иногда в бессильной ярости, отчаянно кричал, сквернословя, иногда витиевато, призывая проклятия на боевиков и их род, на весь Кавказ. К яме никто не подходил. Иногда на веревке с крюком спускали ведро воды и сверху на пленников смотрел мальчик лет двенадцати; он скидывал кое-какую пищу и смеялся с чувством превосходства.

Однажды разъярясь, сквозь тошноту и головокружение Угрюмый гневно крича и матерясь, стал соскабливать со стены землю и кидать ею из ямы. Он пытался выбросить куски земли подальше, стараясь попасть ими в дом невдалеке, во дворе которого находилась эта земляная тюрьма. Через некоторое время, после очередного броска и проклятий Угрюмого, на фоне серого неба появилась голова мальчика. Он злобно сказал что-то на своем языке и бросил вниз гранату… Угрюмый на мгновение застыл, глядя на нее, затем победно вскрикнув, упал накрывая животом смертоносный кусок железа и замер в ожидании долгожданного освобождения, вцепившись пальцами в землю, ощущая холод внизу живота. «Прости Господи!» — снова как в прошлой жизни, подумал снайпер, ожидая взрыва. Все затихло, даже шум в ушах, всякое движение остановилось, только где-то глубоко внутри, в области груди и горла, ощущались громкие удары сердца: Дум-Дум-Дум… Прошло несколько долгих секунд. Громкий, издевательский смех прервав ожидание смерти, постепенно возвращал в этот мир. Все еще в напряжении, Угрюмый засунул руку под себя, вытащил гранату и внимательно осмотрев ее, понял, что это муляж.

Он сел, прислонился спиной к прохладной стене, уронил голову на грудь и беззвучно заплакал. Детские, горячие, горестные слезы обиды, мыли грязные, заросшие щетиной, впалые щеки Угрюмого. Он чуть всхлипывал, выдыхал и шептал: «Почему я еще живой? Зачем?». Но ответ так и не приходил к нему, потому что пленник и не искал ответа – он уже давно определил себя в мертвецы и только одно желание – желание смерти владело им мучая, жизнелюбивую душу.

Неожиданно слезы принесли облегчение и через некоторое время пленник уснул. Теперь, проснувшись в ознобе, мокрый от мерзкого мелкого дождя, Угрюмый услышал тихий стон. Он на карачках подполз к раненному вертолетчику, наклонясь к нему близко-близко.

— Николай! – шептал тот

— Я здесь брат! – хрипло отозвался Угрюмый.

— Я умираю, — раненный слабо шевельнулся, — у меня в левом нагрудном кармане лежит фотография, — он тяжело дышал, — точнее – это икона. Пожалуйста достань ее! – Угрюмый скрюченными пальцами расстегнул карман и вытащил ламинированную фотографию. В ночной темноте разобрать что на ней было невозможно.

-Достал.

-Возьми ее себе! Это фото чудотворной иконы Божией Матери! Пусть она…,- вертолетчик вдруг тяжко и часто задышал, как бы торопясь продолжил, – пусть она сохранит тебя и поможет вернуться домой…,- он чуть помолчал, прислушиваясь, словно хотел насытиться скупыми звуками жизни, окружающими его в эту минуту, затем глубоко вздохнул и с выдохом тихо-тихо, совсем ослабшим голосом произнес: — Не горюй брат! И не опускайся до звериного – ты же русский воин… с нами Бог! – «То-то мы сидим в яме, а эти – над нами!» — мысленно возразил Угрюмый. Умирающий подтянул снайпера поближе и своими горящими глазами внимательно глядя в потускневшие глаза снайпера прохрипел:

— Бог есть брат! И он всегда с тобой! А вот с кем ты? Подумай об этом, — он расслабился, и улыбка осветила его серое лицо: — Прощай брат! – он перекрестился, вздрогнул, тело его мелко затряслось, послышался долгий с натугой, а затем с облегчением выдох и вертолетчик, внезапно обмякнув под рукой Угрюмого, затих. «Отмучился!» — подумал снайпер. Много он видел смертей и каждый раз удивлялся тому, что вот — человек живой, жесткий, влажный, что-то желающий, о чем-то говорящий, что-то делающий, мечтающий и в одно мгновение он исчезает, оставив тело, которое совсем и не человек, или уже не тот, кто был в этой телесной оболочке, а нечто совсем другое, холодное и чужое как земля на болоте. А тот, кто был Серегой, Саней или Наташкой, ушел, испарился, улетел, исчез куда-то и больше никогда не вернется уж это Угрюмому было известно точно. Он задумался над дрожью тела перед смертью – словно что-то отрывается от человека, и нервная система вибрирует электричеством, пытаясь удержать это у себя и не может. «Душа вырывается из тела!» — такой ответ пришел в его сознание и снайпер, убрал фотографию в свой карман, сел прислонившись к стене спиной, поджал колени к груди, глубоко задумался о войне, о жизни, смерти и незаметно уснул.

На третий день после смерти вертолетчика, с утра, в яму спустили лестницу и приказали Угрюмому вылезать. С трудом, еле сгибая ноги снайпер поднялся на верх. Ему вручили лопату и отвели за аул, где Угрюмый несколько часов копал могилу, в которой и схоронил, под молчаливыми, хмурыми взглядами боевиков, своего соплеменника. К ночи пленника перевели в сарай, одели собачий ошейник и пристегнули к двухметровой цепи, прикрепленной к железному столбу. Так началась его рабская жизнь. Утром его отстегивали от цепи, надевали на ноги, специально изготовленные кандалы, в которых Угрюмый работал, а на ночь снова сажали на цепь. Иногда забывали снять кандалы и по нескольку суток, пленный раб работал, ел и спал со скованными ногами. Раз в два-три дня в сарай приносили кастрюлю с водой и немного хлеба. Иногда мальчишка, который бросил муляж гранаты в яму, приносил кружку с козьим молоком, которую прятал в ворохе хлама за трубой. Это было для Угрюмого, утешением. Однажды снайпер, в знак благодарности улыбнулся и слегка кивнул Усману – так звали мальчика, но тот разразился громкой гневной тирадой и размахнувшись пнул Угрюмого ногой – правда не сильно. С тех пор, козье молоко уже не появлялось в сарае раба.

Прошло несколько месяцев. Подступала осень. Угрюмый сильно похудел, оброс, лицо его состарилось, потемнело от солнца и пыли, местами рваный, грязный камуфляжный костюм стал неопределенного темного цвета, снайпер ходил сутулясь, прихрамывая и покашливая, но твердый, пронзительный взгляд его стального цвета глаз из-под сдвинутых в угрозе густых бровей, чуть наклоненная вперед голова, выдавали не сломленную волю и сдерживаемую агрессию. Пленник прямо источал угрозу. Внешнее безразличие ко всему и молчаливая покорность не успокаивали, а наоборот пугали окружающих. Местные стали звать его Шайтаном. Они подтрунивали над рабом, смеялись, но опасение читалось в их глазах. Только хозяин дома где содержался Угрюмый, да его младший сын Усман совсем не боялись Шайтана. Мальчишка сделал себе из гибкой лозы прут, которым погонял, больно хлеща работающего пленника. При этом Усман грозно покрикивал, ища глазами отца, а тот посмеивался одобрительно качая головой. Однажды Угрюмый пилил доски, привезенные хозяином, спокойно, размеренно двигая ножовкой, наклонившись в опоре, как сильный удар по шее чуть не свалил его вперед.

-Работай быстрее Шайтан! — это был Усман, в руках он держал круглую тяжелую палку. Внезапно, снайпер резко взмахнул рукой и крепко схватил мальчишку за горло. Не ожидая такого ответа, Усман панически испугался и выпучив глаза обмяк.

-Слышишь змееныш, — тихо прошипел Угрюмый, — еще раз тронешь – удавлю! – затем разжал пальцы, отвернулся, подобрал брошенную пилу и снова принялся за работу.

Вечером хозяин сильно избил пленника – сын пожаловался, что работник его не слушается и плохо работает; о том, что произошло в действительности Усман не сказал никому.

Шли дни. В аул часто приходили группы боевиков – здесь они отсиживались, залечивали раны и пополняли запасы продовольствия. Такие дни были весьма трудными для Угрюмого. Бандиты таскали его на цепи, били, издевались, предлагали принять ислам, стать их «братом» и вместе с ними встать на путь джихада: «Не мучай себя Шайтан,» — говорили они: «Прими ислам, поклонись аллаху и у тебя будет совсем другая жизнь!». В ответ снайпер чаще молчал, с силой сжав челюсти, или тихо выдыхал с глубоким внутренним рыком. Боевики смеялись: «Хочешь быть рабом – оставайся им!» и отходили, немного побив пленника ногами. Как-то бандиты пришли злые, еще не остывшие от горячки боя. С ними несколько раненных, в крови. Стоя возле сарая Угрюмый поил скотину. Один из боевиков, с окровавленной головой с криком: «аллау акбар!» вскинул автомат в сторону пленника и выстрелил длинной очередью. Все замерли. Угрюмый вздрогнул, но не изменил позы – даже головы не повернул на выстрелы. Рядом с ним упал молодой барашек, ревя от боли, забился в конвульсиях и скоро затих в луже собственной крови.

— Шайтан! – тихо, утвердительно и как-то сразу успокоившись сказал стрелявший. Потом все одновременно стали говорить, размахивать руками и оружием в сторону боевика убившего барашка и наделавшего столько шуму, пошла суета, хаотичное движение и хозяин – Ваха увел Угрюмого в сарай, приложил палец к губам и сочувственно качнув головой сказал:

— Сиди тихо Шайтан! Воины аллаха сегодня много злые! Могут и голову тебе отрезать. Мало-мало отдохни – мне работник нужен еще. – он вышел, закрыв дверь на задвижку. Обычно еще и замок вешал. Теперь же и на цепь не посадил. Угрюмый встрепенулся – это был его шанс! Он прислушался. Снаружи слышалась громкая гортанная и какая-то суета. Снайпер обошел сарай, нашел все необходимое и через час-полтора, через боль, освободился от кандалов и ошейника. Некоторое время он подождал, пока остановится кровь, собрался с силами, подошел к грубо сколоченной двери сарая, прислушался: громкие голоса, смех, стук тяжелых ботинок, в остальном – привычные звуки засыпающего горного села. Вдруг, едва уловимый шорох, тихий звук крадущегося движения снаружи и звериное ощущение чужого присутствия – опасности. Угрюмый мягко ступая, отошел вглубь и лег на своем обычном месте, слегка звякнув цепью.

— Шайтан! – шепот Усмана. Снайпер молчал громко и продолжительно сопя как будто спит. Усман отодвинул задвижку, с легким скрипом отворил дверь и шмыгнул внутрь.

Немного постоял, прислушиваясь и привыкая к темноте. В его руках было что-то металлическое. Мальчик подошел к пленнику, слегка толкнул его ногой и стараясь быть грозным выдавил из себя:

— Проснись кафир! Я буду убивать тебя! — и щелкнул переводчиком огня, снимая автомат с предохранителя. Через мгновение, не успев ничего понять, Усман оказался на земле, прижатый коленом в грудь, ощущая метал дульного тормоза АКС-74 у себя во рту и соленый вкус крови своих разбитых губ.

— Слушай сюда змееныш! – с сильной угрозой в голосе шептал Угрюмый, — лежишь здесь тихо, пока не сосчитаешь до ста! Умеешь считать до ста? – Усман моргнул, с легким кивком, — если заорешь раньше – вернусь и убью! Понял? – мальчик молчал, глядя широко раскрытыми глазами из которых брызгало ужасом. Угрюмый заткнул Усману какой-то тряпкой рот, привязал к столбу, выскользнул из сарая, закрыл дверь на засов и немного уняв сердцебиение, рванул к краю аула, а там по тропе в горы. Он бежал, во внезапно наступившей звездной ночи, спотыкаясь, не разбирая дороги, не думая о сторонах света, только с одной целью и одним направлением – дальше, выше в горы! Страх, неожиданно сильное желание жить, подстегивали движения, помогая преодолеть усталость, отдышку и начинающуюся панику от звуков приближающейся погони. Крики и стрельба, казалось, звучали слишком громко, предательски близко и страх мешал правильно оценить расстояние. Угрюмый бежал, шел, падал, вставал, задыхался, кашлял, рычал, стонал сквозь зубы, постоянно двигался, стараясь не останавливаться ни на секунду, зажав все позывы желающего сдаться, изнемогающего организма, толкая себя вперед волей к жизни, огромным желанием свободы, накопившейся за долгие месяцы плена. Так он убегал до тех пор, когда полностью лишенный сил, упал на сырую прохладную, горную землю под звуки душистого, весеннего рассвета и провалился в глубокий, восстанавливающий силы сон. Перед этим, пришла к нему успокоительная мысль: «Ушел!»

Глава третья.

Мягкий, стремительный поток подхватил его и быстро перенес в комнату, бледно освещенную ночником. В углу стояла детская кроватка, в которой спал Артемка. Возле, на коленях, сложив молитвенно ладони, плакала Лиза, слегка приподняв голову, устремляя взгляд на портрет женщины с ребенком на руках, висящий на стене в головах спящего сына. Угрюмый прислушался. Голос жены – тихий, мягкий и такой родной, наполнил его радостью встречи и надеждой на возвращение домой.

— …только скажи мне пожалуйста живой он или нет! Прошу тебя! – Лиза с мольбой глядела на портрет и слезы текли по бледным, чуть круглым щекам, падали на грудь увеличивая мокрое пятно на длинной ночной рубашке голубого цвета, которая так нравилась ее мужу. Угрюмый задохнулся от любви и тоски, ощущая их с необычной для своего грубого солдатского сердца глубиной. Он словно чувствовал то, что в этот момент испытывала его плачущая жена. В душе его родилось сильное желание броситься к Лизе, обнять ее, прижать к сердцу, целовать в мокрые глаза, гладить по голове и успокаивая, шептать:

— Все хорошо любимая…, все хорошо! Я – живой! Уже все хорошо… — Угрюмый рванулся было к плачущей жене и спящему сыну, но непонятная сила сковала его, лишив возможности шевелиться. «Что это со мной? Где я?».

Нет ответа. Комната стала удаляться, уменьшаясь в размерах, все тот же стремительный поток вынес снайпера из комнаты и бросил в мрачную черноту.

«Николай! Проснись!» — незнакомый женский голос звучал громко и четко. Угрюмый вздрогнул и открыл глаза. Мгновенно пришло ощущение опасности. Что-то было не так! Снайпер лежал в подлеске на крутом склоне горы ничком, прижав автомат и душистый запах сырых гор лез в ноздри густым ароматом. Угрюмый прислушался замерев. Точно! Легкие, осторожные шаги. Предрассветная тишина проявляла звуки, усиливая их и разнося далеко по горам.

За те несколько месяцев, что Угрюмый провел в горах, скрываясь от всех, как дикий зверь – одинокий хищник, подраненный, но не сломленный он стал своим в этой девственной природе Кавказа. Теперь снайпер беззвучно ступая, подкрадывался и стремительно нападал, на ненавистные горные аулы убивая всех и вся, вел свою войну, отмщая за унижение и рабство, за соплеменников, за солдат жестоко казненных боевиками, через отрезание головы, за всех плененных, за свою проклятую и униженную русскую Родину.

Однажды, в поисках пищи Угрюмый набрел на группу рабов в деревянных колодках, работающих на поле возле аула. Их было человек десять и все разных народностей. Смотрели за рабами два подростка лет семнадцати, крупных, физически развитых не погодам, вооруженных автоматами. Они сидели в тени деревьев и громко разговаривали.

Вот один из надсмотрщиков решил подогнать еле двигающихся рабов. Парень встал, оставил автомат, взял палку и не спеша пошел к работающим, двигаясь в развалку. Угрюмый незаметно подполз к оставшемуся под деревом и тихо убил его, сломав шею. Затем, затаился недалеко и терпеливо дождался возвращения другого. Тот решив, что напарник уснул, решил дернуть его за нос, наклонился и в этот момент, снайпер бросился ему на спину, взял шею в классический удушающий захват, сковал дергающееся тело, обхватив ногами и сцепив скрещенные ступни на животе и хладнокровно удушил. Потом перевернул обмякшее тело и для верности, сломал шею. Собрал трофеи – снаряжение и боеприпасы, нож, несколько гранат, а после устроил в ауле настоящую панику – кидал во дворы и окна домов гранаты, перебегая от дома к дому расстреливал из автомата скотину, домашнюю птицу и мужчин. Всего за каких-то три-пять минут он убил несколько человек и ушел в горы. Шайтана долго искали, но безрезультатно. Он словно растворялся в горах. Более того, часто он сам нападал на поисковые группы, наносил численный урон и уходил, петляя далеко в горы, запутывая следы, долго двигаясь без остановки самыми непроходимыми и опасными путями. Бывало, боевики устраивали на него охоту, облаву; окружали, загоняли в болото, к вершинам гор, устраивали засады, ставили капканы и растяжки, пускали по следам собак, но Шайтан всегда уходил. В этом было что-то мистическое, необъяснимое. Вскоре, значительно возросло давление на боевиков со стороны федеральных сил и поиски Шайтана прекратились – стало не до него. Теперь уже они сами стали объектами серьезной охоты. Угрюмый этого не знал.

Мягкая поступь слышалась совсем рядом. Теперь сквозь листву, снайпер смог различить двигающегося пригнувшись человека. Тот крался, останавливался, прислушивался, опять крался, внимательно осматриваясь, словно ожидая засады. Угрюмый плавно изменил положение, выводя автомат к плечу на линию прицеливания. Шаги еще ближе. Еще. В момент, когда под ногой идущего хрустнуло, снайпер щелкнул переводчиком огня и коротким движением вставил приклад автомата в плечо. Идущий замер. Угрюмый тоже. В воздухе сгустившись до видимости, повис холодеющий страх. Снайпер ощущал, как ужас сковывает остановившегося человека – частое и шумное, напряженное дыхание выдавало местоположение головы. Оставалось около метра, небольшие кусты и… Угрюмый потихоньку полез за ножом. Тут человек не выдержал и побежал напролом – прочь от снайпера. Угрюмый последовал за ним. Человек бежал, следуя направлению, громко топая, спотыкаясь и часто дыша. Казалось он сейчас закричит. Снайпер осторожно, ориентируясь на звук, внимательно осматриваясь, преследовал бегущего, на некотором удалении. Внезапно человек остановился и тяжело дыша, сел на землю. Уже рассвело и Угрюмый подобравшись ближе увидел беглеца, сидевшего, прислонившись спиной к дереву. Это был Усман. Снайпер ухмыльнулся, хищно оскалившись. Так-так! Что это мы здесь делаем? Снова Угрюмый скорее ощутил, чем обнаружил присутствие опасности – еще кого-то пришедшего убивать. Это случалось с ним много раз и было как легкий укол в сердце и тихие, смутные слова или мысли, звучащие где-то внутри его головы: «Николай!» — голос, зовущий его по имени в минуты опасности всегда был женский. Бывало, в особенно трудных ситуациях, когда снайпер уже отчаивался в попытках уйти от преследователей, терял присутствие духа, вместе с голосом в его голове, перед его глазами возникал, в ярком свечении расплывчатый образ женщины, смутно напоминающий облик его жены – Лизы; а иногда другой женщины – портрет которой он видел в головах своего сына в часто повторяющемся сновидении. Фотографию с портрета этой женщины отдал Угрюмому умирающий вертолетчик.

Снайпер подобрался, слившись с землею. Медленно, внимательно осмотрелся. Ага! Нашел! Метрах в трех от мальчика лежал хорошо замаскированный человек. Рядом еще один. А вот там… сколько же их тут? Угрюмый немного сместился. Один, два, три… четвертый обнаружился сзади. И это не боевики! Неужели наши? Благодаря шумному мальчишке Угрюмый остался незамеченным. Он еще раз внимательно осмотрелся. Ну и ну! Это же база боевиков! Вот один схрон, а вон и второй. Из схрона возник боевик. Он положил руку на плечо мальчика. Тот встал и сделав несколько шагов за дерево исчез под землей. Боевик сел на место Усмана, прислонился спиной к дереву, положил автомат и закурил. До него было метров пять. Угрюмый достал нож и ужом скользнул по земле. Он подкрался сзади. Табачный смрад, дымом плыл, окружая бандита, сидящего в расслабленной полудреме. Он тихо бормотал что-то себе под нос. Мелькнула тень, короткий взмах, несколько ударов, чуть сдавленный вздох, фонтан крови из пробитой аорты и боевик неуклюже валится на бок. Угрюмый осмотрелся. Место небольшого костерка, примятая зелень, три замаскированных входа в земляные схроны. А что ж никого в охранении? Или может быть уже убрали! Он повернулся к залегшим разведчикам и указал рукой на землю – туда где находились входы в схроны и потом три пальца. Еще один боевик вынырнул из-под земли, увидел Угрюмого и застыл в удивлении. В наступившей паузе, прозвучало несколько клацающих звуков движения затвора бесшумного оружия. Мертвый бандит, слегка качнулся, громко прохрипел и упал навзничь, успев скорчить злобную гримасу. Следующего, выскочившего на звук, Угрюмый убил несколькими ударами ножа в горло и отскочил в сторону, перекатившись, приводя автомат к бою. И вовремя – боевики, услышав крик боевика, убитого ножом снайпера, стали быстро выскакивать, стреляя на ходу и пытаясь разбежаться в разные стороны. Угрюмый залегший за толстым деревом, длинной очередью срезал первых троих, выпрыгнувших прямо на него.

Мирная, утренняя, сладко пахнущая тишина, закончилась, ступив место грохоту войны. Звуки внезапно завязавшегося боя терзали, резали, рвали, барабанили целебный горный воздух Кавказа, пугая, ломая и убивая все живое, попавшее в эпицентр смертельной круговерти. Тут уж не до поэзии, красоты окружающего мира и слезливых сантиментов. Шел простой, примитивный в своих целях и выражениях диалог, в котором каждый участник стремится дать, короткий и точный ответ на извечный военный вопрос – Кто выживет? Если ты не убьешь, то убьют тебя – элементарная формула войны! В силе желания и в умении правильно и точно отвечать именно в этом и проявляется мастерство профессии солдата. В этот раз боевики не успели, не подготовились к быстрому и точному ответу.

Бой закончился быстро. Как и всякий такой бой, где атакующие знают, умеют, тщательно готовились, а застигнутые врасплох, не успели, не готовились, не ожидали. Угрюмый сидел на земле, слегка оглохший, наслаждаясь тишиной, глядя как разведчики быстро, но без суеты делают свое дело: осматривают трупы боевиков, собирают трофеи, достают и складывают документы. Это выглядело так обычно, буднично, словно ежедневная уборка расположения или чистка оружия. Командир группы тихо – вполголоса, по-военному просто:

— Ты кто? Бежал из плена? Ну и видок у тебя – чистый черт! Какой части? Кто командир? Позывной? Как? Угрюмый? – глаза командира насторожились – Ты же подтвержденный двухсотый!

-Кто это подтвердил? – Угрюмый взволновался.

— Погодь, — вспомнил командир, — со мной друган твой, тоже снайпер – Гога.

-Здесь? – Угрюмый оглядывал бойцов.

— Гога! – негромко позвал командир. Один из разведчиков, быстро подошел. Угрюмый сразу узнал товарища – Гога! Братан! – но разведчик отшатнулся в легком замешательстве. Он внимательно всматривался в лицо Угрюмого. В затянувшейся паузе, Гога растерянно посмотрел на командира и неуверенно, полувопросительно, удивленно произнес:

— Угрюмый?! – затем взял товарища за плечи, повернул рассматривая со всех сторон и вторично, но уже с утверждением говоря самому себе воскликнул: — Колян! Угрюмый! – и следом удивленно – радостно: — Не понял! – повернулся к командиру и с радостью в голосе объявил:

— Да это же Угрюмый! Братан! Живой! – Гога крепко обнял друга, выругался и весело добавил: — Да – выглядишь как натуральный шайтан! – друзья снова обнялись.

-Командир, – нарушил радостную сцену медик, — тут духовский пацан ранен. Я все необходимое сделал, но если здесь оставить, то завтра умрет. – командир нахмурился, размышляя.

— Я этого мальца знаю, -сказал Угрюмый, — его село недалеко отсюда. Там духи часто бывают. – Все помолчали. Снайпер предложил:

— Может отнести его к дому, да заодно и аул зачистить?

— У нас другие задачи. – командир пощипал бороду: — Сколько времени до аула?

— Час – полтора ходу.

-Далековато! Да и райончик здесь… просто кишит духами. Мальчишку жалко конечно, но он же здесь не случайно оказался, наверняка информатор! – командир говорил, как бы сам с собой, размышляя о дальнейших действиях. Взглянул на часы. Провел ладонью по лбу.

— Слушай командир, — снова подал голос Угрюмый, — я по этим горам уже почти полжизни шляюсь. Оставь мне кого-нибудь из бойцов, для прикрытия, а я отнесу пацана в село, а потом выйду куда скажешь.

-Зачем тебе прикрытие, если ты здесь как дома?

— Чтоб свои с испуга не завалили!

— Да уж! Выглядишь страшнее духа, – командир засмеялся, — кого же тебе оставить? – тут в разговор вступил Гога: — Оставь меня!

— Добро!

В середине ночи, принес Угрюмый раненного Усмана в аул к родному дому. Положил перед входной дверью. Мальчик, тяжело и часто дышал с легкой хрипотцой. Он открыл глаза полные предательских слез и прошептал: — Спасибо русский! Иди! Я не выдам тебя – только не убивай моего отца! Даже когда придешь сюда опять!

— Хорошо! – тихо ответил Угрюмый и растворился в темноте.

Двигаясь через горы на восток, боевые товарищи вышли на дагестанский блокпост возле Герзеля. Уже к вечеру того же дня были в Ханкале. Доклады, баня, бритва, хорошая еда, водка и затем чистая постель в хозяйстве «Толь Толича» — в медбате, куда определили Угрюмого на отдых и лечение перед отправкой в отпуск.

На третий день, угрюмого посетил полковник Мартынов, возглавляющий разведку. Он долго говорил всякие слова восхищения действиями снайпера, рассуждал о героизме и самопожертвовании, о патриотизме и взаимовыручке, предлагал выпить по сто за Россию… Угрюмый перебил его:

— Товарищ полковник! Ну что вы меня все агитируете за советскую власть! Может скажете в чем дело? – полковник хмыкнул, покачал головой, погрозил пальцем, нахмурил угрожающе брови и … развел руками:

— Ну что тут скажешь, — понизил голос как бы соблюдая секретность и заговорил просто, обстоятельно, в кратких и точных выражениях лаконичного и информативного военного языка. А дело было вот в чем: по данным разведки в ауле, где содержался в плену снайпер, появился саудовский эмиссар Абдул (он же Джамаль). Там он отдыхает, отбирает боевиков для очередного дела, планирует и готовит свои террористические акты. Останавливается в доме некоего Вахи – пособника сепаратистов, сыновья которого воюют на стороне боевиков. Основная задача – ликвидация Джамаля и зачистка селения от боевиков. Угрюмый, как хорошо знающий район поступает в распоряжение командира основной группы майора Волкова (позывной Варяг) и после выполнения задания, с двумя серьезными наградами отправляется в длительный отпуск домой.

Получив согласие и уладив бумажные формальности полковник Мартынов удалился, а через час пришел Варяг и забрал Угрюмого в свое расположение – палатку.

Часть Вторая.

Она.

Глава первая

Она стояла посреди поля. Кругом, в беспорядке, наваленные друг на друга, в разных позах, валялись трупы солдат. Над ними, в клубах черного дыма, в свинцовых облаках, кружили большие черные птицы. Они зловещие каркали. Она поняла, то стоит на поле, где только что закончился бой. Среди искалеченных, разорванных, обезглавленных, обуглившихся тел бродили женщины, склонив головы. Грязная, влажная от крови земля хлюпала и чвакала под ногами. Все женщины были разного возраста, но одинаково траурно одеты – в темные длинные платья и черных платках на головах. Вместе с этими тысячами женщин, бродила гнетущая скорбь. Лиза недоуменно осматривалась:

-Что это? Зачем я здесь? – высокий, мелодичный, почти детский голос Елизаветы с трудом продирался сквозь горестную завесу мрачного пространства, поля смерти. Несколько женщин остановились и повернулись, на живой звук. Лизе стало страшно: — Зачем я здесь? – повторила она. Издалека прозвучал протяжный ответ: «Ищи-ии! Он где-то здеееесь!». Лиза вздрогнула и услыхала громкий детский крик: «Папа!». Она проснулась. Сердце горестно ныло. Рядом, в полутьме плакал трехлетний Артемка. Он лежал в детской кроватке на боку, лицом к маме и рыдал как взрослый. Елизавета взяла его на руки, а в сердце звучали страшные слова: «Коля погиб!». Голова кружилась, горький спазм сжал горло, затошнило, нервная судорога пробежала по красивому, круглому, немного детскому лицу, из глубоких карих глаз вырвались слезы. Женщина зарыдала, крепко сжимая плачущего сына и так они вместе, плакали думая об одном человеке. Вошла Вера Николаевна – мать Николая. Она обняла плачущих и сказала:

— Вчера тоже видела страшный сон – поле мертвых солдат. Я ходила по нему и искала своего сына, но так и не нашла. Значит он жив! – она говорила, так спокойно и уверенно, ее тихий голос звучал так убедительно, что Лиза перестала плакать, а Артемка несколько раз всхлипнув, заснул. Вера Николаевна погладила Лизу по голове, поцеловала в лоб: — Поспи девочка. Завтра могут прийти плохие вести. Нам нужны силы, чтобы мужественно встретить их. – Елизавета послушно кивнула и прилегла.

Вернулся тот-же сон. Теперь она знала зачем она на этом поле. Молодая женщина пошла, опустив голову, внимательно рассматривая погибших воинов, ища, ища, ища…

Плохие новости пришли на третий день в виде двоих мужчин в военной форме: «Ваш муж… при исполнении… жертвуя собой… представлен к высшей государственной награде… посмертно… глубокие соболезнования…» — все это выглядело как в героическом кино. Лиза отчаянно сопротивлялась, не пуская в себя информацию. Нет! Это не про ее Колю! Это ошибка! Слова кололи сердце, а разум отказывался верить. Она смотрела на Веру Николаевну бледную, сжавшую до побеления пальцев спинку стула, не проронившую ни слова, не слезинки, не всхлипа, стоящую с поднятой головой в позе гордости за сына. Эта поза, вид, мужество терпеливой непоколебимости русской женщины, спокойно и прямо встречающей горе потери единственного сына, так подействовали на Елизавету, удержав от взрыва истерики, рвущегося изнутри. Она только крепче обняла, прижав к себе сына, который глядел на нахмуренных, покашливающих от волнения мужчин в военной форме и любопытные глаза его светились восхищением. Слова были сказаны. Наступила неловкая пауза.

— Где забирать его? – будничным голосом спросила Вера Николаевна.

-Тело…, говорящий запнулся, — Вы сможете забрать сына в Ростове, — немного подумав, — когда его туда доставят… вам сообщат дополнительно. – представители стали разворачиваться в тесной прихожей чтобы уйти.

-Так что – тело еще не нашли? – резко спросила Вера Николаевна. Молодой лейтенантик повернулся, взглянул в глаза женщины, заговорил:

— Если честно, то пока нет. Но есть очевидцы. Этих очевидцев несколько и все подтверждают…;

— Спасибо, – оборвала Вера Николаевна, — до свидания! Благодарим за соболезнования.

Когда свекровь захлопнула дверь, Лиза отпустила сына, облокотилась спиной о стену, медленно сползла по ней вниз, села на пол и уронив голову в ладони тихо заплакала. Вера Николаевна некоторое время смотрела на невестку. Лицо пожилой женщины выражало трудную внутреннюю борьбу, на глазах проступили слезы, она шумно сглотнула, вздохнула и сказала: — Не реви! Еще ничего не известно! Вставай, приведи себя в порядок – в церковь пойдем!

В церкви Лиза побеседовала со священником. Он дал ей небольшую икону и сказал: — Этот Божия Матерь. Ее сына убили на ее глазах. Она стойко перенесла потерю, и сын ее воскрес из мертвых. А что с твоим мужем еще неизвестно. Молись Богородице и верь в ее помощь. Главное не унывай! – после церкви Лизе стало легче.

Потянулись длинные вечера и ночи. Неизвестность сильно мучила. Лиза повесила над детской кроваткой икону и сказала сыну: — Тема – сынок! Попроси Богородицу чтобы наш папка скорее вернулся! – Артемка перекрестился и серьезно, по-взрослому обратился к иконе: — Матель Бозия помоги моему папе! Пусть он сколо плиедет! – Лиза умильно заплакала.

Время шло. Ощущение пустоты, безнадежности постоянно давило Лизу, но Вера Николаевна своей уверенностью в том, что сын ее жив, поддерживала, вдохновляла молодую женщину. Лиза терпела и надеялась.

Снова тот же сон: Елизавета бредет по мрачному полю смерти, усеянному трупами и ищет мужа. Внезапно нечто теплое коснулось ее. Лиза приподняла голову и в ярком, белом свете увидела фигуру женщины. Она держала на руках мальчика, возрастом, как Артемка. Женщина улыбалась и приветливо кивала. Лиза остановилась. Ее словно обняла теплая волна, принесшая спокойную, тихую радость. Она ощутила течение умильных слез по щекам, сердце наполнилось светом и любовью ко всем. Это было странное состояние. Радость, покой, нежность… Лиза пыталась найти объяснение своим ощущениям и понимала, что словами этого не объяснить. Мальчик на руках женщины вдруг потянулся к Елизавете, улыбнулся и она услыхала мягкий женский голос внутри себя:

— Радуйся Елизавета! Он жив! – Лиза ахнула и проснулась. Она лежала в темноте улыбаясь, продолжая ощущать теплоту и радость в сердце. Елизавета умиленно заплакала, перекрестилась, прошептала:

— Спасибо тебе Богородица!

Через несколько дней, вечером, перед отходом ко сну, Вера Николаевна поцеловала Лизу, внимательно посмотрела ее в глаза, вздохнула, сказала требовательно: — Ну давай рассказывай — что задумала?

— Я должна найти его! Нужно поехать туда, — Лиза чуть помедлила, — туда где он… пропал. Надо его найти! – она твердо, совсем как свекровь поджала губы. Вера Николаевна ненадолго задумалась.

— Может лучше я поеду? Все-таки Кавказ! Я там была, знаю местные нравы, обычаи, у меня там есть друзья. – она замолчала, глядя в глаза невестки. Вздохнула:

— Все поняла! Ну что ж, давай собираться.

Глава вторая.

Моздок встретил Лизу дождем. Тяжелое, грязное небо плакало мелкими, долгими слезами. В городе висело напряжение близкой войны. Двигалась военная техника, санитарные машины, множество людей в военной форме, кругом невзрачная серость, уныние. Поплутав по городу, Лиза познакомилась с женщиной в средних годах, которая искала своего сына без вести пропавшего еще в первую кампанию. Ее звали Валентиной. Женщина была невысокого роста, с крашенными по-старомодному чуть рыжими волосами, серыми, добрыми, заплаканными глазами, чрезвычайно энергичная, подвижная, легкая в общении. Через Валентину Лиза устроилась на временное проживание в спортзале городского техникума. Там было темно и сыро. Ножки кроватей ставили в банки с водой, чтобы ночью в постель не лезли крысы. В этой удручающе обстановке, жили около тридцати женщин. Дружные, скрепленные общей бедой и желанием найти своих сыновей, они помогали друг другу, поддерживали тех, кто нашел своего среди убитых и ободряли ищущих. Елизавета прожила здесь несколько дней. Потом с группой солдатских матерей, на самосвалах с щебенкой перебралась в Грозный, стремясь в Ханкалу, где расположились федеральные войска. В Грозном пришлось переодеться в чеченское платье-халат, чтобы стать похожей на местных женщин и не раздражать мусульманское население вульгарной одеждой, особенно брюками. В городе Лиза неожиданно встретила свою школьную подругу Жанну, крупную, черноволосую, с выразительными темными глазами, резкую в движениях, говорливую. Они не виделись давно, лет десять и Жанна затараторила, пронзительным голосом рассказывая о себе. Елизавета была очень рада встретить в этом разбитом, ослепленным войной чужом городе родную душу. Она слушала подругу отчего-то волнуясь и сентиментальные, ностальгические слезы блестели в ее глазах.

Жанна – журналистка. Некоторое время назад стала работать на телевидении. Сейчас в составе съемочной группы одного из ведущих каналов, следует в Ханкалу, а оттуда в горы к боевикам, чтобы взять интервью у одного известного, так называемого «полевого командира». Есть предварительное согласие предводителя боевиков, остается уладить некоторые формальности с нашими военными, чем и занимался здесь руководитель съемочной группы, он же режиссер. Через полчаса выезжать. «Представляешь какая это будет бомба! Взять интервью у боевика!» — Жанна вся вибрировала в нетерпении.

Сердце Елизаветы вспрыгнуло. Это была хорошая возможность попасть в Ханкалу. Она остановила словоохотливую подругу и кратко рассказала свою историю. Та захлопала в ладоши: «Как романтично! Ну ты подруга и авантюристка!». Как настоящий журналист Жанна видела скорее острую интригу, в действиях одноклассницы, чем жертвенную любовь и верность. Как бы там ни было, Жанна взялась помочь, но прибавила, что окончательное решение о поездке Лизы со съемочной группой в Ханкалу может принять только Роман – руководитель и режиссер. Еще немного поболтав подруги отправились на встречу с Романом. Он оказался черноволосым, с крупными чертами лица, сладострастным ртом и рыхлой, почти женской фигурой. На вид ему было около сорока, он постоянно курил и матюгался, стараясь показать свое мужество и близость к военным. Роман вел себя развязно, демонстрируя небрежное отношение к опасности. В тоже время черные глаза его слегка бегали, выдавая двуличную натуру. Режиссер рассматривал красивое лицо Елизаветы и под этим взглядом молодая женщина чувствовала себя неуютно. Голос, однако у Романа оказался высоким, почти женским, что никак не вязалось с его нарочито грубым поведением.

— До Ханкалы доставим, а там будем действовать по обстановке – подражая военным объявил режиссер, не вынимая сигареты изо рта и прибавив в конце короткое матерное ругательство.

-Рома! – укоризненно – умоляюще сказала Жанна, — прекрати ругаться как солдафон. Уже уши вянут, – она показала на подругу, — Лиза совсем гражданский человек… ну и мы все-таки женщины. – сравнение с солдафоном тешило самолюбие Романа. Он засмеялся, сказав снисходительно:

— Привыкайте к военному языку барышни

— Мой муж военный, но он никогда не ругается при женщинах – вдруг робко сказала Лиза. Рома хмыкнул, но ругаться перестал.

В Ханкалу прибыли без приключений. Для съемочной группы, по распоряжению из Москвы, выделили отдельную, просторную, армейскую палатку. Лиза ночевала там. Роман с оператором Стасом, куда-то ушли, вернувшись под утро, совершенно пьяные. Роман завалился спать, а Стас, как более трезвый, отправился, как он сказал к друзьям – разведчикам, с которыми познакомился, снимая еще первую кампанию. Пол дня Елизавета ходила по расположению федеральных сил пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто знал ее мужа. Она многих спрашивала о нем, показывала фото, но все безрезультатно. Наконец, один из офицеров взглянув на фото сказал:

— Это Угрюмый. Говорят, что он погиб, — он несколько осекся, глядя на Елизавету, — ну в общем… спрашивай у снайперов, – офицер козырнул и быстро удалился. Утомленная поисками и нервным напряжением Лиза вернулась в палатку. Там был Рома. Он сидел на табурете возле стола, где стояла початая бутылка водки, две металлические кружки, вскрытая банка тушенки, банка килек, лежало полбатона сухой колбасы и серый армейский хлеб. Режиссер был сильно хмельной.

— О-о-о! – протянул он, вынимая сигарету: — С добрым утром – и снова матерное слово в конце.

— Уже почти вечер. – с улыбкой ответила Лиза.

— О как! – удивляясь крякнул Роман, слегка качнувшись на табурете, шумно вздохнул, медленно встал, подошел к Лизе почти в плотную, дыхнув на нее смрадом, положил руку ей на плечо и самодовольно заявил, заплетающимся языком:

— Все формальности улажены, достигнуто понимание командования, в ближайшее время с местным проводником, выдвигаемся в район соср… ик! …доточения, к полевому командиру, снимаем, интервьюир…,- он так и не смог выговорить и продолжил, не забывая после каждого слова вставлять матерное ругательство,- снова снимаем, возвращаемся, монтируем, выпускаем и – Вуа -ля! – режиссер вскинул руки в торжестве: — у нас самый высокий рейтинг и, — щелкнул пальцами, — и бабло! – закончив свою речь он недолго постоял, качаясь и жадно затягиваясь дымом сигареты, бросил ее неуклюже затоптав, подмигнул Лизе:

— Слушай, ты молодая, красивая женщина; можно сказать вдова, — он громко икнул, — перестань искать того – кого уже нет. Выбери меня! Я готов побыть твоим временным мужем. – женщина с размаху ударила режиссера по щеке. Он качнулся, и она ударила его еще раз. Теперь другой рукой. Рома отшатнулся и Лиза, еле сдерживая ярость произнесла сильным, твердым голосом:

— Не смей никогда так говорить! Мой муж жив, и я найду его! Если ты еще раз.., — она сорвалась с места и схватила со стола нож. Режиссер поднял в испуге руки: — Все, все, хватит! Я понял! — чтобы разрядить обстановку, он смешно выпятил губы, покорно как провинившийся ребенок склонил голову и плаксиво, протянул: — Тетенькааа прости засранцааа! – вид его был так смешон и неуклюж, что Лиза засмеялась и подыграв ему, строгим голосом объявила, грозя пальцем наказание: — Так Рома, становись в угол! И больше никакой водки! – Режиссер кивнул, вздохнул, беспомощно развел руками и завалился спать.

Елизавета вышла из палатки и присела на пустой снарядный ящик. Слова брошенные, пьяным режиссером смутили ее. Сомнения, сбивающие настрой все чаще посещали Лизу, возникая на фоне неизвестности и постоянного душевного напряжения. Сейчас неуверенность опять сильно расстраивала, повергая в уныние. Женщина сидела, погрузившись в свои переживания и тихо плакала.

— Эй сестренка, что случилось? – чуть хриплый голос заставил ее вздрогнуть, нарушив внутренний диалог. Лиза подняла глаза. Перед ней остановился военный, среднего роста, широкоплечий, жилистый, высушенный буднями войны в поношенном камуфляже. Его жесткое загорелое лицо, с поджатыми губами наклонилось к плачущей, и темные внимательные глаза смотрели с вопросом.

— Ничего… так… просто ищу мужа.

— Срочник? – спросил военный, обратив внимание на слишком юный вид женщины. Она выглядела гораздо моложе своих тридцати с небольшим.

— Нет, — Лиза пыталась вспомнить слово, — контрактник. По-вашему – контрабас. – военный улыбнулся, — где служит?

— Где-то здесь

— Номер части не знаешь?

— Нет.

— Как хоть зовут?

— Коля, то есть Тимофеев Николай. У меня есть фото. – Лиза засуетилась, ища фотографию.

— Может позывной знаешь? – без надежды на утвердительный ответ спросил офицер.

— Угрюмый – тихо сказала женщина. Улыбка сошла с его лица, которое застыло в напряжении: — Вы знаете его? – горло перехватывал спазм, сердце похолодело в предчувствии. Военный сдержанно кивнул:

— Так точно. – он замолчал. Возникла тяжелая пауза. Лиза испуганно смотрела в его глаза.

— Он остался прикрывать наш отход, — хрипловатых голос звучал глухо, военный говорил медленно, с паузами, — духи окружили его. Он подорвал себя гранатой. Мы ушли без потерь. — снова молчание, казавшееся очень долгим: — Никто из наших не видел, как он погиб, но если бы Угрюмый попал к духам…обычно они отрезают голову… но тогда мы бы узнали. И при обмене двухсот… погибшими твоего мужа тоже не было.

— Так значит он жив! – воскликнула Лиза: — Просто в плену! – военный пристально взглянул на женщину и как бы пересиливая себя произнес: — Возможно. – он встал с ящика где сидел во время разговора, ободряюще кивнул: — Бог в помощь тебе сестренка. – повернулся и ушел не оглядываясь. Лиза осталась сидеть и угасающая недавно вера в то, что муж ее живой, снова вспыхнула зажженная тихим словами утомленного солдата.

—

Глава третья.

Через день, утром Елизавета со съемочной группой и проводником, выехали с Ханкалинского блокпоста. Они проехали некоторое расстояние и остановились, на крутом повороте узкой горной дороги, где их ждала группа мрачных, бородатых, вооруженных, одетых в разную военную форму людей, УАЗик «Буханка» и два больших джипа. Здесь, всем членам группы завязали глаза, пересадили в «Буханку», на которой, в сопровождении джипов, Лиза с товарищами долго тряслись, падая друг на друга, ушибаясь, пока машина не остановилась. Проезжая дорога закончилась. Их высадили и не снимая повязок с глаз, повели еще куда-то в гору. Путешествие, казавшееся бесконечным, завершилось в небольшом селении, посреди двора большого дома. Под незнакомый говор и сдержанный смех путникам развязали глаза, и они остались стоять, щурясь на солнце, озираясь по сторонам и вопросительно посматривая на невозмутимого проводника. Лиза с любопытством оглядывала добротный дом, небольшой сарай, овчарню, понимая, что здесь живут люди не бедные. Невдалеке она обнаружила глубокую квадратную яму, накрытую грубой деревянной решеткой. Возле калитки стоял крупный, бородатый мужчина в национальном головном уборе и слегка насмешливо улыбался.

— Салам алейкум! – нарочито приветливо и громко поздоровался с ним Роман. Мужчина молча кивнул. Оператор Стас, стал расчехлять камеру, готовясь к съемке. Жанна села на раскладной стульчик закинула ногу на ногу, достала блокнот с подготовленным планом интервью и вопросником. Из дома вышла группа вооруженных бородачей от которых веяло смертельной опасностью. Жанна, не вставая со стульчика помахала рукой на американский манер и крикнула: -Привет! — вместо ответа, один из боевиков, невысокий, с черной, аккуратно подстриженной бородой, с бритыми усами и головой, в темных солнцезащитных очках, что-то сказал проводнику. Тот подскочил к журналистке и зашипел, коверкая слова:

— Ты что делаешь женщина! Сейчас быстро вставай! Женщина встречать мужчина стоя! – он взял ее за локоть и стал поднимать со стула. Перепуганная Жанна промямлила, пытаясь отшутиться:

— Так он не вошел, а вышел. – но проводник так посмотрел, что журналистка сразу вскочила со стула.

Лиза стояла, склонив голову, глядя немного исподлобья, борясь с холодом страха внутри живота. Нехорошее предчувствие сжало ее сердце, и чтобы как-то отвлечь, ободрить себя, женщина стала шептать, обращаясь к матери Бога за помощью.

— Салам алейкум! – поздоровался Роман обращаясь к бритому, признавая в нем полевого командира: — Это вы Абдул? – тот засмеялся и заговорил, но не на местном языке, а по-арабски. Стоящий у него за спиной огромный, рыжий боевик стал переводить:

— Может Абдул, может Абу, а может и Салман – у меня много имен, но вы называйте меня Джамаль. Для вас кафиры это уже не имеет значения. Иншала. – главарь сделал многозначительную паузу: — Теперь вы принесете пользу моим братьям, томящимся в неволе у кафиров. Иншала. – рыжий очень хорошо говорил по-русски, с легким восточным акцентом, смягчая некоторые твердые согласные и чуть протягивая гласные звуки: — Вы останетесь здесь до тех пор, пока не будут освобождены мои братья – муджахеттдины. Иншала. – Он прибавлял это «иншала» после каждой фразы, как Роман короткие матерные слова. И в заключение, Джамаль произнес: — Я знаю, что представителей прессы хорошо оценивают. Вот и узнаем, как оценят вас. – он закончил и улыбнулся. Пленники замерли, смысл сказанного медленно проникал в их сознание.

— Вы не можете так поступать! Согласно международной конвенции… — начал было Роман, но Джамаль перебил его:

— Это не наши законы. Мы живем по закону шариата, иншала. Будет так как я сказал. Если будешь шуметь тебя казнят! – Роман кашлянул, сильно побелел, трясущимися руками полез за сигаретами. Пораженная Жанна замерла с открытым ртом. Оператор Стас вздохнул и зло выдохнув сквозь стиснутые зубы, зачехлил камеру. Лиза, стоя чуть в стороне, размышляла о том, как же теперь, в этой изменившейся ситуации, она станет спрашивать о муже, да и кого спрашивать. Она совершенно не испытывала страха, немного удивляясь этому, думая скорее не о себе, о своей подруге, видя, как сильно сломил ее дух статус пленницы.

Рыжий боевик что-то гортанно прорычал. К пленникам, подбежали боевики, отобрали сумки, камеру, стульчик, сигареты, документы, деньги, все металлические предметы, расчески у женщин, заставили спуститься по лестнице в квадратную, глубокую, сырую, зловонную яму и накрыли сверху деревянной решеткой.

Наступило подавленное безмолвие. Даже всегда словоохотливая Жанна, молчала обреченно глядя в одну точку. Наступила ночь, но в яме никто не спал. Роман постоянно матерился и бубнил о своей значимости для страны, о том, что за ним отправят спецназ, который всех убьет, а этого Джамаля с «особым цинизмом». Потом ругал себя, называя разными нехорошими словами, обвиняя в том, что подставил, своим дурацким стремлением к славе ни в чем не повинных людей. Он говорил тихо, как бы причитывая, словно бабка, плачущая на похоронах. Жанна, не вышедшая из шока, сидела в одной позе, совершенно потерянная и шептала себе под нос: «Нас убьют, нас убьют, нас изнасилуют и убьют.». Сорокалетний оператор Стас был старше всех и уже повидал не одну войну. Он спокойно сидел рядом с Жанной, иногда прерывал ее, говоря успокаивающие слова, гладил по голове, стараясь всячески ободрить, но в его голосе и движениях не было уверенности. Лиза, не смотря на удручающие обстоятельства, совершенно не испытывала уныния или страха. Ощущение дежавю нахлынуло на нее. Тошнотворный запах смерти, сырость, темнота, скрежет земляных насекомых, квадратный кусок неба, перекрытого решеткой – все это уже было с ней когда-то. Смутные воспоминания захватили ее сознание, и женщина никак не могла понять, что с ней происходит. Потянулись дни и ночи. В одну из них, задремав под бормотание режиссера и всхлипывания Жанны, Елизавета стала погружаться в сон. Вдруг кто-то толкнул ее в плечо. Женщина вздрогнула и резко проснувшись открыла глаза и пораженная, уставилась в противоположный от нее угол ямы. Туда, где между глубоко спящими Стасом и Романом, стоял ее муж, совершенно живой, хорошо видимый в сильном лунном свете. Он смотрел на жену и улыбался своей широкой улыбкой, которая так нравилась Лизе.

— Коля! – прошептала женщина и радостные слезы выплеснулись вместе со словами.

— Лизонька милая, — тихо говорил Николай, — держись родная! Надо потерпеть!

— Где искать тебя? – спросила она тихо;

— Потерпи… — образ мужа стал темнеть, как бы гаснуть в темноте горной ночи:

— Подожди! Не уходи! – взметнулась Лиза. Но видение исчезло, оставшись в памяти теплым воспоминанием, легкие слезы текли прямо из сердца, утверждая веру и согревая надеждой.

— Ты с кем разговариваешь? – раздался недовольный голос Романа. Лиза молчала, закрыв глаза. На душе было хорошо и нарушать это состояние словами не хотелось.

— Что такое? – испуганно вскрикнула Жанна.

— Подруга твоя сама с собой разговаривает. – пробурчал Роман, — крышу ей похоже снесло

— Лиза! – позвала Жанна. Елизавета не ответила, мерно дыша. – У тебя самого крышу снесло. Она спит.

Через несколько голодных, утомительных, страшных дней, пленников вывели наружу. Яркое солнце слепило их, резало глаза, затекшие суставы болели, головы слегка кружились от чистого, душистого воздуха. Боевики окружили заложников. Вышел Джамаль со своим рыжим переводчиком. Объявил:

— Переговоры прошли хорошо, Слава аллаху. Сегодня трое из вас вернутся домой.

— Почему трое? – недоуменно спросил Роман. Главарь помедлил с ответом, внимательно осматривая пленников.

— Нам сказали в телевизионной группе только трое. Четвертый чужой. Кто это? – Джамаль хитро прищурился. Наступило молчание.

— Я! – шагнул вперед Стас;

— Нет-нет! – поспешно, немного истерично заговорил Роман, — Он — мой оператор, она, — жест в сторону Жанны, — директор и ведущая, Лиза, — моя ассистентка. Я включил ее в группу в Ханкале. Ее тоже надо опустить. – горячо сказал режиссер. И поддаваясь бурной эмоции добавил: — Мы без Лизы не уедем!

— Зря ты! – бросил Роману Стас.

— Ваши начальники, — произнес Джамаль, — не хотят менять наших братьев на эту женщину. Говорят, что не знают ее. Для больших кафиров только богатый и известный становится братом. Принимай ислам и у тебя сразу станет много братьев. Они не дадут тебя в обиду. — командир боевиков говорил, обращаясь к Роману, но звучали его слова для всех пленников. Ожидание заполнило наступившую тишину. Лиза сделала шаг в сторону Джамиля: -Пусть они едут. Я сама к ним напросилась!

— Зачем? – спросил рыжий переводчик.

— Я мужа ищу!

— Твой муж солдат или офицер?

— Солдат. Зовут Николай.

— Фото есть?

— Да.

— Покажи! – Она достала старую фотографию, где Николай был снят широко улыбающимся, в полный рост, на фоне свадебного автомобиля в гражданской одежде и с букетом красных цветов. Боевики внимательно рассматривали фотографию, передавая из рук в руки и качали головами в знак отрицания: — Этого не встречали! Последним смотрел горец, встречавший пленников у калитки в день их прибытия. Он повертел фото глядя с разных сторон, мотнул головой, цокнул языком, сказал: «Нет» и отошел.

— Машаллах! – воскликнул Джамаль – Этих троих везите к кафирам. А маленькую женщину пока оставим у себя. – он улыбнулся краем рта: — Иншалла, покупатель найдется!

Жанна рыдая бросилась к Елизавете: — Лизочек! – журналистка судорожно обнимала подругу. Лиза погладила ее по спине, чуть отстранила и глядя в глаза, твердо сказала: — Успокойся! Слезы здесь ни к чему. Поезжай с Богом, пока они не передумали. – Жанна кивнула, поджала губы и бросила тихо: Держись сестренка, я все сделаю, чтобы вытащить тебя! – развернулась, вытирая слезы, шагнула прочь. Подошел Роман. Женщина заметила большую перемену в его облике. Он стоял понурый, виновато опустив голову, в глазах его блестели слезы, тихим голосом произнес, не отводя взгляда от глаз Лизы: — Прости меня! Я трус и подлец! Мне очень стыдно! Прости! – его вид вызывал жалость, и она ободряюще кивнула режиссеру. Потом повернулась к стоящему насупившись Стасу: — спасибо тебе брат! – по-мужски сказала Лиза оператору и вытянула ладонь для рукопожатия. Стас молча обнял ее, похлопал по спине и отвернулся, пряча заблестевшие слезами глаза.

Через несколько минут съемочная группа, в сопровождении боевиков удалилась. Джамаль и находившиеся при нем бандиты тоже ушли. Лизу отвели в сарай и заперли снаружи. Вечером пришел хозяин дома с кружкой молока и куском хлеба. Лиза встретила его, стоя, прижавшись спиной к стене. В кулаке, она сжимала большой, ржавый гвоздь, всем своим видом, выражая крайнюю решимость к сопротивлению. Хозяин мрачно ухмыльнулся в бороду:

-Ээй, успокойся! В моем доме тебя не тронут! Ты – женщина воина! Он был враг мой… теперь нет! – Лиза стояла пораженная:

— Вы знаете его? – от волнения ее голос охрип

— Фотография – я узнал его.

— Где он?

— Он был здесь, — мужчина помолчал, — теперь его нет.

— Его убили? – Лиза побледнела. Хозяин покачал головой:

— Его нельзя убить. Он – шайтан!

Часть третья Они

Глава первая.

Подготовка к выходу захватила Угрюмого. В этот раз подход к выполнению задачи был серьезный. Не то что в первую кампанию. Постоянный контроль сверху, взаимодействие с различными смежными подразделениями, группы прикрытия, авиация, артиллерия, одним словом — все по-взрослому. Угрюмому выдали трофейную, американскую снайперскую винтовку. Короткая, с тяжелым стволом, прикладистая, с отличной оптикой, в которой присутствовала дальномерная прицельная сетка. Снайпер, сразу непатриотично влюбился в это вражеское оружие, стрелявшее невероятно кучно, по сравнению с родной и привычной СВД. Угрюмый быстро разобрался, как пользоваться дальномерной сеткой, как считать поправки, научился переводить тысячные в угловые минуты, как чистить сие изделие. Снайпер досадливо вздыхал, сетуя, на то, что у нас пока еще нет такого высокоточного оружия и патронов.

Незаметно пронеслось время и вот — высадка с вертолета в знакомых местах. Началось столь привычное Угрюмому скрытное хождение по горам. Он уверенно вел группу знакомыми тропами. Подошли к нужному селению. На первый взгляд аул выглядел мирным. Несколько часов разведчики наблюдали. У Вахи во дворе, ходил один боевик в камуфляже, весь в бинтах. Скорее всего оставленный для лечения ранений. Иногда выходил подышать свежим воздухом Усман. Слабенький, с перевязанной грудью, он садился на камень и смотрел в небо задрав голову.

Поздним вечером, Варяг отрядил Угрюмого и с ним трех бойцов, для проверки дома Вахи.

Обычно, дни в неволе тянутся, но Лизе было не до тоски. Хозяин определил женщину сиделкой к своему сыну, который лежал в тяжелом состоянии, после проникающего ранения в область груди. С пробитым легким, смертельно бледный, он лежал без сознания, с хриплым тяжелым дыханием, а отец его, убитый этим горем, беспомощно разводил руками и тихо говорил что-то на своем языке. Временами мальчик в беспамятстве бредил, и Лиза круглосуточно бывшая при нем, клала свою прохладную ладонь, на лоб раненного и тихонько пела ему, то что всегда пела своему Артемке, когда он болел или не мог уснуть – русскую песню – «Степь да степь кругом». Усман успокаивался и затихал. Дни и ночи неусыпно, проводила русская женщина возле маленького горца. Она перевязывала его, бережно поворачивая мальчика с боку на бок, поила целебным отваром, делала уколы, стирала окровавленное белье и просила Бога о выздоровлении ребенка. Ваха приносил Елизавете обильную еду и очень расстраивался, видя, как мало ест эта удивительная женщина: — Кушай пожалуйста, — басом говорил он, — тебе сейчас очень тоже сила нужна. – Лиза устало улыбалась в ответ и ее покрасневшие от бессонных ночей глаза, благодарно лучились.

Через неделю, мальчик открыл глаза и увидев незнакомую женщину, застыл в недоумении.

— Он очнулся! – воскликнула Лиза. Ваха прибежал и склонившись над больным сыном, что-то радостно заговорил на своем языке. Под эту речь силы оставили ее, и женщина заснула, уронив голову на грудь. Впрочем, спала она недолго. Тревожное напряжение, не оставлявшее в последние дни, быстро разбудило ее. Лиза открыла глаза. Ваха также стоял рядом и гладил Усмана по голове. Мальчик слабо улыбался.

— Ты настоящая мать – ты любишь всех детей! – воскликнул благодарно горец.

— А где же мать Усмана?

— Несколько лет назад погибла в Грозном. Случайная пуля! – горько произнес Ваха.

— Идет война – тихо, но с чувством произнесла Лиза.

— Я не люблю войну совсем, — откровенно продолжил горец, — эта проклятая война забрала у меня жену и двоих сыновей. Не хочу отдать ей последнего! – он помолчал тягостно: — еще мой дед говорил мне: «Не слушай никаких проповедников! Война не нужна аллаху – от нее только горе всем!». – Ваха что-то рыкнул себе под нос и вышел из дома.

Вечером пришли боевики. Ваха велел Лизе одеть всякую рвань и спустил ее в яму, закрыв решеткой: — Так будет спокойней – сказал он. Прошла ночь. Утром, Елизавету вывели из ямы и поставили перед Джамалем.

— Что это? – спросил главарь хозяина дома: — Почему не бережешь мой товар? – Ваха молчал.

— Пусть помоется и переоденется, – распорядился араб, — вечером будем уходить. Она с нами пойдет!

— Зачем она тебе?

— Будет моей наложницей!

— Оставь ее мне, прошу тебя! Мне нужна хозяйка!

— Хочешь оставить ее себе – покупай! – хитро засмеялся Джамаль. Ваха опустил голову и сжал кулаки.

Из всего разговора, Лиза, стоявшая рядом с Вахой не поняла ни слова, но чувствовала, что речь идет о ней. Нехорошее предчувствие охватило женское сердце, вызвав горловой спазм и холод внизу живота.

Под покровом темноты, Угрюмый с бойцами проник во двор. В доме горел свет. Снайпер проверил сарай и яму. Там никого не было. Оставив двоих возле окон, Угрюмый с молодым разведчиком ворвался в дом.

Ваха и раненный боец сидели за столом, в углу спал Усман.

— Ассалам алейкум! – тихо сказал Угрюмый, держа сидящего Ваху на мушке автомата. Хозяин открыл рот чтобы ответить, но перевязанный боевик выхватил пистолет, но сразу упал сраженный двумя пулями, выпущенными из бесшумного ВССа бойцом, стоящим чуть за спиной снайпера. Загремело при падении тело боевика, опрокинув на пол посуду и зацепив чайник. Проснувшийся от шума Усман, вскрикнул, вскочил на ноги и стоял, чуть пошатываясь от слабости и часто дыша. Глаза его не мигая смотрели на Угрюмого.

Ваха спокойно взглянул лежащего в неестественной позе убитого собрата, вздохнул и хрипло сказал по — русски: — Здравствуй Шайтан!

— Кто еще в доме?

— Уже никого – Ваха был спокоен.

— Когда ушли?

— День назад.

— В каком направлении?

— В сторону Дагестана.

— Джамаль повел?

— Да. Он главный.

— Сколько их?

— Двенадцать, — горец немного помолчал, считая в уме. Поправился – тринадцать. С ним еще…

— Неважно, – влез молодой разведчик, — с какой целью ушли в Дагестан? – Ваха посмотрел на молодого бойца, на ствол ВССа направленный в голову горца и промолчал.

— Ты че дух, не понял вопроса? Что за акция планируется? Где? Какими силами? – затвор лязгнул и пуля, обдав горячей волной щеку хозяина дома ударилась в стену, позади горца брызнув каменной крошкой.

— Не горячись! – осадил стрелявшего снайпер, — Ты пришел в дом большого человека, а ведешь себя с ним как с мальчишкой! Будь по — вежливее и он нам все расскажет. А ты, — кивнул Угрюмый Усману, — встань рядом с отцом. Если тяжело стоять, то можешь сесть. – Мальчик повиновался молча.

— Знаешь про акцию? — снова вопрос Вахе.

— Нет. Думаю, что-то очень серьезное.

— Почему так решил?

— Джамаль несколько раз здесь, по спутниковому телефону говорил. Раньше он так не делал.

— Своих сдаешь! Разве такому можно верить? – снова вмешался молодой. Ваха вздрогнул, взвился гордой осанкой, черные глаза глянули остро, как бы прицеливаясь: — Не свой мне Джамаль! И наши уже… за деньги воюют, аллахом прикрываются, — он вдруг ссутулился, обмяк горестно и тихо продолжил, — устали все уже. Люди устали… слишком много крови и горя… мира хочется!

— Мира хочешь? А зачем террористам служишь? Людей в рабстве держишь? – разведчик распалялся яростью, — У тебя зиндан посреди двора! Это что – подготовка к миру? Давай его в расход, – он поднял ствол, — все равно он ничего больше не знает! Шакаленок пусть уходит… — боец шагнул вперед. Усман обхватил отца, прижался к нему всем телом, всей своей душой, пытаясь слиться с ним этим детском неразлучным объятием, плечи его затряслись рыданиями, но как настоящий мужчина не крика, ни жалобного стона не издал. Угрюмый с окаменелым, страшным лицом, весь повернулся к молодому разведчику, рванул его ВСС за ствол вниз и очень твердо, словно оглашал приговор, произнес:

— Мы не убьем Ваху! Я дал слово его сыну! – молодой боец, в крайней степени удивления, смотрел на снайпера. Затем, как будто не расслышал или не понял смысла последней фразы уточнился вопросом указывая рукой на Усмана: — Вот этому щенку? Дал слово? — он искренне недоумевал.

— Я русский солдат, — четко отвечал снайпер, — и мое слово, должно быть словом правды! Я и воюю за правду! – Угрюмый говорил с необычайной внутренней силой: — если я позволяю себе не держать свои обещания, значит все мои слова – ложь! Ты понял? – разведчик внимательно посмотрел на снайпера и кивнул. В его глазах читалась досада, побежденная уважением к собеседнику.

— Не выходи никуда из дома, – обратился Угрюмый к Вахе, — никому не звони и ни с кем не разговаривай! – горец согласно кивнул. Усман тоже. Снайпер развернулся и выскользнул за дверь, в темноту ночи. Молодой разведчик за ним.

— Шаман! – позвал было Ваха, но тишина отозвалась ему. Горец посмотрел на сына и оба канули головами.

Глава вторая.

Дверь в сарай открылась, и Лиза, прикрытая после мытья большой простыней, замерла. Вошел Ваха. Он принес одежду – камуфляжный костюм.

— Переоденься, — сказал горец, — уходишь с ними. Я не могу ничем помочь. У Джамиля на тебя свой план. Я не могу идти против этого араба. – с сожалением закончил он. Лиза оделась.

— Возьми, — Ваха протянул женщине небольшой нож, в кожаных ножнах, с крепежными ремешками, — спрячь под одеждой. Закрепи на ноге. Никому не показывай. Поняла? – она благодарно кивнула.

Вечером, Джамаль собрал своих людей. Проверил готовность к выходу. Лизу вывели из сарая. В камуфляже большим на несколько размеров, в стоптанных, надорванных кроссовках она была похожа на подростка, донашивающего отцовскую одежду. Увидев женщину, Джамаль, а следом за ним и все другие члены банды немного посмеялись, гогоча по-гусиному, на своем языке. Лиза вспыхнула гневом, но сдержалась, только гневно поджала губы. На нее повесили небольшой, показавшийся женщине легким рюкзак и вручили СВД с пустым магазином: — Зачем ходить пустой – будешь носить оружие и медикаменты. Помогай своему повелителю. – заметил рыжий переводчик.

В сумерках отряд выдвинулся из аула. Шли по горам почти всю ночь. Остановились, располагаясь на отдых, видимо на длительный. Ставили палатку. Джамаль с кем-то связывался по радио, затем громко распорядился и лег спать. Лиза села прислонившись к дереву, вытянула уставшие, болезненно гудящие ноги, положила винтовку и мгновенно погрузилась в глубокий сон.

Вернувшись из аула, Угрюмый доложил Варягу о результатах. Командир некоторое время размышлял, потом шепотом дал команду: — Связь! – Развернули станцию. После коротких переговоров, Варяг подозвал Угрюмого: — На встречный перехват Джамиля, со стороны Дагестана вышла усиленная группа. Где мы сможем нагнать банду?

— Думаю всей группой, мы боевиков не догоним. Я тут знаю одну тропу…, — снайпер замолчал, раздумывая. Командир терпеливо ждал, — если только через самый верх… но там сложная тропа и очень холодно, — он снова помолчал, — я –то привычный – целую зиму в горах пережил.

— Добро, — сказал Варяг, — ты иди через гору, а мы вслед Джамилю. Догонишь духов – выйди на связь. В бой не вступать – спугнешь! Только наблюдение! – он положил руку на плечо снайпера: — Ну а если что… не забывай, что Джамаль — основная цель!

— Принял! – отозвался Угрюмый. Группа разделилась: двое остались наблюдать за аулом, снайпер ушел к вершине, а Варяг с остальными бойцами, двинулись по следу боевиков.

Лиза проснулась от запаха еды и открыла глаза. Рыжий переводчик держал перед носом женщины котелок с горячей консервированной кашей, от которой шел такой аромат, что Лиза непроизвольно сглотнула, обильно выделившуюся слюну. Рыжий посмеиваясь, поставил котелок и отошел.

Горячая, тяжелая пища разморила женщину, забирая силы и она, сытно поев, снова уснула. Во сне Лиза увидела мужа, гуляющего с сыном за руку по неизвестному лесу. Женщина улыбалась, наблюдая за ними. Сон был такой спокойный, теплый, радостный.

Странное гудение разбудило ее. Стоял солнечный день. В стане боевиков все замерли под деревьями. Гул усилился, приближаясь и вскоре, над стоянкой отряда, на небольшой высоте, пролетели друг за другом два вертолета, ударяя по ушам хлопающими звуками своих винтов. Первым желанием Лизы было вскочить, выбежать на поляну и закричать, размахивая руками: — Помогите! Я здесь! – но она натолкнулась глазами, на взгляд сидящего, невдалеке от нее боевика и осталась без движения. Только чувство досады, колыхнуло ее короткой волной, затихнув от страха. Вертолеты улетели. Боевик молча, одобрительно кивнул. Лиза выдохнула, сбрасывая напряжение.

День завершился. В наступившей темноте, отряд снялся со стоянки и продолжил путь. Часа четыре, медленно, осторожно шли по горам. Лес поредел. Справа доносился шум речки. Остановились. Джамаль снова говорил с кем-то по рации. Стали разбивать лагерь, организовывая дневку. За этот переход, Лиза выдохлась окончательно. Она просто упала на землю и выключилась. Через несколько часов женщина проснулась от запаха горячей каши с мясом, принесенной рыжим боевиком и после еды снова заснула.

Очнулась Лиза ближе к концу дня. Открыла глаза, осмотрелась, приходя в себя. Пока она спала, отряд боевиков удвоился – подошло подкрепление. Вновь прибывшие бандиты – все сплошь молодые, сидели в кружок, разговаривая громче обычного и курили что-то, от чего по лесу распространялся сладковатый, вонючий дым. Один из них, лет двадцати, с молодой, реденькой бородкой, без усов, коротко стриженный, с неприятным серым лицом, пристально разглядывал молодую женщину. Его черные, мутноватые глаза смотрели упорно смотрели в ее лицо, и Лиза отвернулась, съежившись в испуге. Бандит вдруг встал, решительно подошел к пленнице. Молодая женщина, непроизвольно коснулась ножа под одеждой. Боевик подошел и грубо взяв Лизу за подбородок, потянул к себе. Женщина ударила его по руке, но тщетно – это его только раззадорило. Он рыкнул. Резкий окрик, заставил бандита остановиться и повернуться на голос. Это был рыжий переводчик. Он сказал длинную фразу, из которой, Лиза поняла только слово «Джамаль». Боевик сразу отпустил женщину и вернулся в кружок. Она облегченно вздохнула успокаиваясь, но чувство тревоги, сопровождало ее всю ночь, заставляя вздрагивать на любой резкий звук.

Угрюмый перебрался через холодный перевал, спустился вниз, пересекая маршрут движения отряда Джамиля, нашел хорошую позицию для наблюдения и стрельбы, подготовил еще две и сел в засаду. Через некоторое время он ощутил постороннее присутствие. Снайпер сосредоточился, слившись с окружающей обстановкой.

Сначала он услышал осторожные шаги, нескольких человек. Через некоторое время они проявили себя движением и Угрюмый нашел их всех. Боевиков было двенадцать. Они двигались по-походному. Маловероятно им было, в этих местах встретить чужих, но необходимую осторожность они соблюдали. Снайпер внимательно рассматривал бандитов. Все молодые, крепкие, отлично вооружены и экипированы, снаряжение идеально подогнано.

Угрюмый, на небольшом удалении последовал за группой. Вот они остановились и один из них крикнул совой. В ответ раздался тихий свист и из-за деревьев вышел боевик. Он приветственно взмахнул автоматом, показал направление и скрылся в зелени листвы. Вскоре отряд и следующий за ним Угрюмый достигли стоянки Джамаля. В процессе движения, снайпер обнаружил еще и пулеметчика, залегшего в секрете. Угрюмый незаметно обошел лагерь боевиков, наблюдая. Звуки, запахи, движения, разговоры, он старался не упускать ничего, что могло нести информацию о составе, подготовке и намерениях духов. Нашел и Джамаля. Возле него, постоянно находился большой рыжий боевик – скорее всего телохранитель, который неотлучно был с командиром. Этот рыжий иногда отходил, нося еду в котелке боевику – подростку с СВД. Что-то неуловимо знакомое было в этом юном бандите, лица которого, Угрюмый так и не сумел рассмотреть. Зато главаря – свою цель он видел очень четко. Как и вооружение всего этого отряда. Бандитов было двадцать пять. Вероятнее всего, готовился налет, возможно с захватом объекта. Нужно было связаться с Варягом. Снайпер вернулся на позицию где встретил подкрепление боевиков, включил рацию… и тут снова насторожился. Угрюмый отключил связь и обратился во внимание.

Лиза сидела, наблюдая за боевиками и тревожное напряжение не покидало ее. После случая с молодым боевиком к ней никто не подходил, кроме рыжего переводчика, но спокойствие не приходило. Ощущение страха и смутные, нехорошие предчувствия одолевали ее. Женщина пыталась уйти в себя через молитву к Богу и его Матери, но страх и неуверенность терзали ее.

— Эй Лейла! – позвал Лизу рыжий.

— Я не Лейла!

— Теперь ты — Лейла, – объявил переводчик, — иди к Джамалю! Он зовет тебя!

Лиза в чрезвычайном волнении, потрогала спрятанный нож, восстановила дыхание и с тяжелым сердцем встала. Она поморщилась от боли в уставших мышцах, на полусогнутых ногах, пошла за переводчиком. Джамаль полулежал возле небольшой камуфлированной палатки. Лицо его выражало озабоченность. Увидев женщину, он оживился:

— Ассалам алйекум Лейла – произнес араб, садясь по-турецки. Елизавета молчала. Джамаль сделал повелительный жест и что-то сказал. Переводчик повернулся к женщине:

— Сейчас ты разденешься и будешь танцевать перед своим повелителем. Умеешь танцевать? – сказал рыжий. Кровь хлынула в лицо Лизы:

— Он не мой повелитель! Я не буду раздеваться и танцевать! – глаза ее горели, гнев заполнил сердце, решимость напрягла мышцы. Рыжий сделав страшное лицо, подошел к Лизе и схватив за волосы рывком поставил на колени. Женщина, одним движением, которое тысячу раз прокрутила в своем воображении, за время путешествия, выхватила из-под брючины нож и крепко сжимая, ударила им переводчика в бедро, потом в низ живота, затем еще раз, еще раз… вскочила и бросилась в густой подлесок. Грохнул выстрел, и женщина упала.

Глава третья.

Медленное, осторожное движение не ускользнуло от внимания снайпера. А вот и еще один. Так-так! Еще одна группа боевиков? Скорее всего нет. Бандиты ходят по-другому – здесь их территория. Свои? Похоже! Точно свои! Видимо группа, вышедшая из Дагестана на перехват. Угрюмый подобрался к одному из бойцов головного дозора почти вплотную: — Псст! – выдохнул снайпер. Разведчик замер, чуть дернувшись и Угрюмый четким шепотом произнес кодовое слово и добавил: — Свои брат! – Через несколько минут, он докладывал обстановку Испанцу – командиру группы разведчиков, вышедших на перехват Джамаля. Угрюмый был знаком с ним еще по первой кампании. Всего с ним было двадцать бойцов. Решили совершить налет на базу Джамаля. Обсудили детали. Вышли на связь с Центром и получили добро. Подобрались к лагерю боевиков. Тихо убрали охранение. Окружили стоянку, заняли позиции. Угрюмый, с американской винтовкой засел невдалеке от палатки Джамаля. Рядом с ним, для прикрытия расположился пулеметчик. Сигнал к атаке – выстрел снайпера в главаря. Угрюмый приник к окуляру прицела ожидая удобного момента.

Джамаль вылез из палатки, что-то приказал рыжему телохранителю и лег, положив руки под голову. Снайпер плохо видел цель. «Ну, хотя бы сядь» — думал он. Главарь повернулся на бок и приподнялся на локте. К нему подошел рыжий и подросток, который ходил с СВД. Они заслонили собой цель. «Пол шага в сторону!», просительно думал Угрюмый. Главарь сел по-турецки. Что-то сказал. Рыжий повторил. Потом снайпер увидел Джамаля выхватывающего пистолет. Тут время остановилось. Угрюмый целясь в сердце врага, плавно потянул спуск: «Бах! Трах! Тра-та-та-та-тах» — лес, в который раз наполнился звуками боя. Природа пришла в движение. Снайпер не отрывался вниманием от цели. Джамаль валился на спину. Угрюмый сделал второй выстрел. Первая пуля попала главарю точно в сердце, и он сразу умер. Вторая прошла через подбородок и вышла, разворотив затылок, обдавая брызгами зелень листвы. Угрюмый удовлетворенно выдохнул, перезарядил винтовку и повел стволом в поисках новой цели, которой стал рыжий телохранитель, окровавленный, он стоял на одном колене, согнувшись и стрелял из автомата в кусты рядом с палаткой Джамаля. Снайпер слегка удивился направлению стрельбы рыжего и прицелившись выжал спуск. Пуля разворотила телохранителю висок. Угрюмый перевел винтовку в сторону кустов – куда стрелял рыжий. Там, опираясь на локти, сверкая пятками, быстро уползал юный боевик. «Кто тебя – дурака ползать учил?» — весело думал снайпер прицеливаясь.

Лиза пришла в себя. Кругом стоял страшный грохот, от которого, она чуть снова не потеряла сознание. Ужасающие звуки, головокружение, тошнота, большая шишка на лбу от удара при падении, животный страх охватили все существо бедной, молодой женщины. Резко вспыхнув, память вернула ей образ прошедших событий и Лиза, испуганно оглянулась. Сквозь листву, она четко увидела страшное лицо рыжего переводчика, целившегося в нее. Женщина, в паническом страхе поползла вперед, ощущая удары пуль в землю рядом с собой. Потом вскочила на ноги и побежала, не разбирая дороги, напрягая все силы, часто переступая, отталкивая руками ветки кустов и деревьев, больно хлеставших по лицу и груди. Она неслась одержимая, только одним желанием, уйти, быстрее убежать от страшного лица, нестерпимого грохота и этого смертельного вжикания пуль. Лиза долго не останавливалась. Наконец, силы оставили ее, сильное головокружение, подступившая тошнота и тяжелая усталость, свалили молодую женщину, уронив на мягкую землю, тело, погруженное в глубокий обморок.

Угрюмый увидел убегающего в гору юного боевика, улыбнулся и переключился на другую цель. Бой продолжался. Снайпер целился и стрелял, стрелял и целился. Прошло несколько минут и бой закончился. Джамаль и вся его банда были уничтожены. Разведчики обошлись без потерь – только трое легко раненных. Испанец докладывал по рации в центр, запрашивая эвакуацию. Остальные бойцы делали свою работу – обыскивали убитых боевиков, собирали документы и трофеи, оказывали помощь раненным.

— Сколько было всего боевиков? – спросил снайпера один из разведчиков.

— Двадцать пять.

— Один ушел. Тут только двадцать четыре.

— Пойдем, посмотрим, — Угрюмый обошел сложенные трупы бандитов. Посчитал, — Та-ак – двадцать два… двое еще там… да – одного точно не хватает, — он секунду подумал, — еще мальчишка был. Но он так улепетывал… ладно, — снайпер махнул рукой, — местный – небось не заблудится. – подошел пулеметчик: — Проблемы?

— Да пацан ушел, который был с духами – кинул снайпер. Пулеметчик хмыкнул:

— Какой пацан – это баба была! И судя по лицу не местная.

— Не понял, – откликнулся Испанец, — докладывай!

— Ну я со снайпером рядом сижу – за Джамалем наблюдаю. На случай чего – добить! Потом появился рыжий с этим… этой бабой. Джамаль ей что-то сказал. Рыжий перевел. Я плохо слышал, о чем речь, но слово «раздевайся» разобрал. Она ему ответила — я так понял- жестким отказом. Тут рыжий сбил ей кепку, хватанул за волосы и как дернет! На колени сбил. Когда кепка слетела – я сразу увидел, что это — баба! – пулеметчик сделал движение руками, — она вдруг, из ниоткуда достала нож… и рыжему сначала в ногу, потом в область мочевого пузыря, раза три воткнула и – бежать! Рыжий согнулся, а тут и снайпер бахнул. Я переключился. Пошла работа. – пулеметчик закончил. Все молчали.

-Точно не местная? – спросил Испанец.

— Сто процентов!

— Может быть пленница — рабыня, которую Джамаль сделал своей наложницей. – предположил один из разведчиков – переводчик, знающий местные обычаи.

— А чего она с рюкзаком и СВДешкой таскалась? – спросил Угрюмый.

— Нагрузили — чтоб не убежала!

— Чего делать будем командир? – спросил снайпер – искать или нет?

— Пока не знаю, — отвечал Испанец, — через полчаса вертушки придут, часа через полтора стемнеет; да еще и духи могут прийти на помощь своим. – Он помолчал и утвердительно сказал: — Будем эвакуироваться! Вертолетчикам еще и Варяга забирать!

Лиза очнулась в темноте. Ее бил озноб. Сильно тошнило. Очень пугали звуки ночного леса. Она села в полной растерянности, не зная, что предпринять, куда идти, как побороть дрожь тела и тошноту. Лиза схватилась за голову и заплакала, повторяя: — Что же делать, что же делать?

Прилетели вертушки. Началась эвакуация. Угрюмый встал в боевое охранение на периметре. Подошла его очередь. Снайпер подбежал к Испанцу:

— Брат! Не могу я так! Бросить живого, не приспособленного человека в горах… тем более бабу! Я тут прожил несколько месяцев – знаю какого это! А тут – женщина! – Угрюмый рубанул воздух рукой: — Прошу тебя — оставь меня здесь! Я поищу ее. Найду – двинем к Герзельскому блокпосту. Не найду – выйду там-же. Только предупредите тамошних бойцов, а то — в прошлый раз нас с Гогой чуть не завалили с испуга!

— А если она ранена или двухсотая? – резко спросил Испанец.

— Рацию оставь. Самую заряженную. Связь – каждые три часа. По обстановке сориентируемся!

— Добро! Еще что?

— Винтовку американскую забери. Только никому не отдавай! – Испанец улыбнулся, глядя на снайпера и понимающе кивнул. Угрюмый продолжил: — Оставь мне автомат – он здесь сподручней и гранат несколько… остальное все есть.

— Добро! – Испанец исполнил просьбу. Обнял снайпера: -Давай брат! Удачи тебе!

— Спасибо брат! – отвечал снайпер

Вертолеты улетели. Угрюмый чуть подождал, привыкая к наступившей тишине, начинающимся сумеркам, достал из нагрудного кармана фото с иконой, подаренной погибшим вертолетчиком и обращаясь к ней сказал:

— Ну давай, Матерь Бога – помогай найти эту женщину! Может она тоже чья- то мать! – перекрестился, проверил снаряжение, оружие и двинулся в горы, отбросив все сомнения.

Лиза просидела, обхватив голову и плача несколько часов и уснула, от переживаний.

Снова тот сон, где она на страшном поле, среди трупов, воронья и несчастья, бродит вместе с другими женщинами, скорбными в предчувствии горя. Но сейчас, ей было почему-то совсем не страшно. Елизавета шла по полю, не опуская головы. «Зачем смотреть на мертвых, если его среди них нет!» — думала она и всматривалась в даль, предчувствуя радостное событие – воссоединение со своим любимым мужем! «Уже скоро!» — пришла мысль и тут — она увидела его. Он брел с дальнего края поля. Сердце женщины забилось в сильном волнении, в желании ускорить момент встречи. Николай приближался — его вела за руку женщина, и Елизавета узнала в ней Матерь Бога. На лице Богородицы лучилась добрая, теплая улыбка. Все ближе, ближе, а на душе все теплее и теплее; вот уже совсем прошла дрожь, которую Лиза чувствовала даже во сне. С уходом лихорадки, пришло ощущение спокойствия и усталости в ногах. Молодая женщина присела, взмахнула рукой, прилегла в мягкую, душистую траву и улыбаясь стала проваливаться в глубину, а сверху к ней наклонилось, закрывая полнеба, лицо ее Николая, который, подойдя к жене, тихонько толкнул ее и озабоченно позвал: — Э-эй! Ты живая?

Половину ночи, Угрюмый бродил по горам, в поисках убежавшей женщины. Немного притомившись, он присел под деревом, расслабился и чутко задремал. Во сне, снайпер видел дом и жену, склонившуюся над детской кроваткой, тихонько напевавшую сыну колыбельную песню. Тихая, мирная, домашняя картина, разогрела душу, и он широко улыбнулся. Резкий укол в сердце и голос назвавший его имя, разбудили Угрюмого. Он открыл глаза, ощущая постороннее присутствие, посмотрел перед собой и чуть приподняв взгляд, замер от неожиданности – метрах в десяти, под лучами восходящего солнца, стояла женщина с иконы. Снайпер сразу узнал ее. Она стояла, чуть печально улыбаясь и слегка помахивала рукой, приглашая следовать за ней. Затем повернулась и двинулась прочь. Повинуясь притягательной силе женщины, Угрюмый встал и настороженно пошел вслед. Он шагал, удивляясь, отсутствию в себе страха и звериного чувства опасности, ставших такими привычными, поражаясь тому, что не чувствует ногами земли и не слышит собственных шагов, только легкое, необъяснимое волнение, словно в преддверии радостного события, заполнило его сердце. Снайпер поймал себя на том, что глупая, счастливая, детская улыбка не сходит с его лица, а тут еще и неожиданные умильные слезы, стали вытекать из глаз, капая с подбородка – все это размягчало и приносило странное тихое спокойствие. Было еще что-то – необычное ощущение внутри, где-то в глубине сердца, требующее объяснения; и невозможность, описать всю это гамму чувств словами, останавливало желание Угрюмого спросить женщину о то что же с ним происходит. Он просто шел за Богоматерью доверившись ей как ребенок.

Она исчезла так же внезапно. Снайпер остановился и помотал головой. Уже совсем рассвело. Перед ним, на бугорке возле куста, лежала, обхватив голову руками, свернувшаяся калачиком женщина, которую он искал. Угрюмый вытянулся удивленным лицом, огляделся по сторонам, несколько испуганно перекрестился, наклонился над лежащей, слегка толкнул ее в плечо и позвал: — Э-эй! Ты живая? – женщина вздрогнула, резко подняла голову и повернулась лицом на голос. Их взгляды встретились.

И тогда, взорвалось сердце Лизы ярким салютом разлетаясь по всей груди, наполняя радостью каждую клеточку, каждый уголок души и тела, брызнуло оно солнечным лучом из озарившихся светом глаз, разбежалось по лицу красивыми стрелками ослепительной улыбки, беззаветной любовью и от избытка ее, бурным потоком хлынули слезы, выплескивая прочь: накопившуюся скорбь, горе и кусочки старого печального, испуганного и унылого сердца, освобождая место новому – только что народившемуся, счастливому, крепкому, большому – готовому обнять своею любовью весь мир. В едином порыве, Лиза обхватила, застывшего в немом удивлении мужа за шею, крепко – крепко прижимаясь к его груди и этим объятием, неразрывно соединяя две души воедино, тихо шептала:

— Колюшка… Колюшка… родненький мой… живой… я так ждала тебя… — Угрюмый, потерявшийся, и в этом такой открытый, искренний, юный, обнял жену и выпрямляясь во весь рост, поднял ее над землей, ощущая великую силу, словно кто-то большой и сильный, враз подхватил их обоих и быстрой волной, теплой как луч весеннего солнца, подбросил ввысь и понес стремительно, пронзая ясную синь, такого близкого неба; закружилось, завертелось все вокруг, опрокинулась планета и рухнули они не разжимая объятий, задохнувшиеся скоростью и вращением, в ставшую мягкой зелень Кавказских гор, утонув в глубине, распахнувшихся навстречу друг другу любящих глаз, радостно улыбаясь, сливаясь двумя сердцами в одно; и в едином миге понимая все так, что уже и не надо слов. Все вопросы и объяснения придут потом – когда придет время и снова вернутся заботы, скорби, переживания, страх и чувство опасности. А сейчас всего этого нет — только огромная – во всю ширь неба радость и легкие слезы долгожданной встречи двух родных душ, двух половинок одного сердца, двух маленьких частичек одного необъятного, непостижимого, всемогущего, милостивого, отдавшего себя каждому человеку в виде жертвенной любви!

Уколом в сердце, вернулось чувство опасности. Угрюмый моргнул, и Лиза сразу все поняла. Снайпер тихо отполз. Женщина прижалась к земле, скрытая кустами. Угрюмый затаился метрах в десяти слившись с подлеском. Боевики вышли, внезапно проявившись на фоне деревьев. Они двигались тихо, но несколько резковато – торопились. Снайпер огляделся. Вот и третий. Головной дозор? Похоже. Угрюмый посмотрел в сторону бугорка, где лежала Лиза. Ничего не заметно. Молодец! Еще боевики! Остановились, тихо разговаривают, сверяясь с направлением. Ушли. Подождем! Прошло несколько напряженных минут и на снайпера вышел целый отряд. Он успел насчитать сорок два человека, а дальше должен был уткнуться лицом в землю и так замереть, чтобы не быть обнаруженным. Судя по звукам и другим признакам, боевиков было около сотни. Только бы Лиза не проявила себя движением или звуком – страх за жену держал снайпера в огромном напряжении. Елизавета же, ничего не видела и не слышала — она безмятежно спала, тем глубоким сном, который наступает после долгой, изнурительной физической и душевной нагрузки, когда человек наконец, завершает то что начал и вернувшись домой, расслабляется, сбрасывая тяжелый груз с души и ощутив себя под защитой, погружается в восстановительное забытье. Счастливая женщина, лежала на животе, положив лоб на локтевой сгиб согнутой руки и тихо посапывала, безмятежно улыбаясь во сне, словно младенец на руках матери…

Угрюмый покачал головой, улыбнулся уголками рта, аккуратно взял Лизу на руки и бережно понес в горы, на встречу вызванному им, для эвакуации вертолету. Снайпер шел, не ощущая тяжести спящей жены, как будто она была просто частью его тела и настороженно глядя по сторонам, все подмечая, вдруг подумал: «А ну ее – эту войну! Какая же красота кругом! Какая это радость — быть вместе! А ведь меня еще и мама ждет, и сын! Все – домой! Домой!».

Эпилог

— Алло!

— Здравствуй мам!

— Здравствуй сынок!

— Ну как вам отдыхается за границей?

— Очень хорошо сынок! Отдыхать – не работать! Артемка из моря не вылезает – уже весь черный! – Вера Николаевна помолчала: — А как вы? Как Лиза?

— Лиза сегодня родила!

— Ну? Не томи! Кого?

— Девчонку!

— Радость то какая! Подумали, как назовете?

— Уже давно решено, мам. Назвали Марией. – уверенно заявил Угрюмый. Вера Николаевна задумалась, перебирая в уме имена предков и родственников, затем спросила:

— В честь кого? Что-то не припоминаю в нашем роду женщин с таким именем.

— Это мамуля не в честь, а в благодарность той, которая нас сберегла и помогла найти друг друга!

 

 

Источник: https://cont.ws/@brest88/1373677