14 августа 2019 г., 12:35
© stihi.ru
Время безжалостно, время без жалости отбирает лучшие строки, стирает лица. Наталья Хаткина — хрупкая женщина-поэт, прожившая большую часть жизни в Донецке, поэтесса, которую когда-то открыл миру Евгений Евтушенко. Ну, так ему казалось, впрочем, нашей Наташе с её «околомом» и «нет у Бога никого, кроме нас» первооткрыватели были не нужны
«Десять лет без мамы, — повторяет вслед за мною фразу Маша, — даже не без, а скорее с. Больше даже наверно с, чем без. Ведь остались стихи…» И правда, остались стихи, великое множество стихотворений, разрывающих сердце, пророческих текстов: о любви и войне, о нашей войне, которая и началась-то только через пять лет после смерти Натальи, но Хаткина высмотрела её приближающуюся скорбную смертельную фигуру на донбасских дорогах и написала, только мы не поняли сразу. Поняли только сейчас.«Будешь нести сама!»
Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это трудно, Господи, — век любить.
Каждое утро, Господи, каждый день.Был сквозь окно замёрзшее виден рай,
тусклым мочёным яблоком манила зима.
Как я тогда просила: «Господи, дай!»
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.
Пожалуй, это один из самых известных и любимых читателем текстов Натальи. Его не надо заучивать, он сам очень быстро становится памятью читателя. То ли потому что короткий, то ли потому что бьющий.
«Она была очень открытым человеком, я такой её запомнил. Доброжелательная, приятная в общении, компанейская. Производила ли она впечатление великого поэта? Нет, самый обычный человек, но её невероятно уважали, к ней прислушивались», — вспоминает заместитель председателя Союза писателей ДНР Владислав Русанов.
— В тексте она просит Господа ей что-то дать, о чём она могла просить? О стихах?— спрашиваю я.
— Не думаю, стихи у неё и так получилась! Счастья, может быть, просила. Счастье ведь это тоже груз, иногда более тяжёлый, чем несчастье, я так думаю. Счастье тяжело удерживать.
«Это молитва о ребёнке, — отвечает на тот же вопрос друг Натальи Хаткиной, филолог, профессор Александр Кораблёв, — он уже зачат, судя по состоянию героини (тянет разбить посуду, солнце кажется мочёным яблоком). Господь даст ей то, что она просит, но нести все жизненные тяготы ей придется в одиночку. Так сложилась личная жизнь и самой Натальи. Вернее, не сложилась. Хотя муж её был человеком незаурядным и близким ей интеллектуально: тоже филолог, однокурсник, глубоко и тонко чувствовавший поэзию. Но жизнь оказалась глубже и тоньше. Знаю о нём не понаслышке, поскольку жил с ним в общежитии в одной комнате».«Кажется, это была какая-то очень личная просьба, — отвечает на этот же священник Димитрий Трибушный, — если нам не удаётся открыть то, о чём просила Господа Наталья Викторовна, то и не нужно. От общения с Хаткиной у меня было ощущение вечной молодости, свободы, естественности и демократичности. Она была очень доступной, живой, ершистой. Она не была памятником! Если сравнивать Хаткину с Ахматовой и Цветаевой, то она была больше Цветаевой, чем Ахматовой. Без ощущения, что она является литературным памятником. Ранимая, обречённая и при этом очень красивая, конечно. В ней не было пафоса, а это свидетельство вкуса. В ней не было тяжести и окаменелости. Не было ощущения, что она думает о своей литературной позиции. Она могла быть язвительной, но это было очень естественно и по-настоящему. Хаткина и её тексты всегда были ассоциированы с тишиной, кто разбирался, тот понимал. Самостояние и глубина. Стихи её неброские, они требуют работы души…»
Сиротская колыбельная
Я такую тебе правду скажу:
спи, детёныш, я тебя не рожу.
Буду век ходить с большим животом
и ничуть не пожалею о том.Этот мир — ни выжить в нём, ни залечь.
Я замкну тебя навек в свою плоть.
Только так смогу тебя уберечь,
только так смогу свой страх побороть.Кто родится — мне не хочется знать.
Ничего я не смогу изменить.
Если парень — будет жечь-убивать,
если девка — будет ждать-хоронить.Если девка — так захочет рожать,
за роженое-родное дрожать
так, как я над нерождённым дрожу
Спи, детёныш, я тебя не рожу.
Домик со снегопадом
Ты, кого нет со мною рядом,
и не будет, как раньше — на «раз-два-три!»,
подари мне шарик со снегопадом
и тепло октябрьское подари.В этом шарике — домик на два окошка,
огонёк мерцает, уютно так
в нашем снежном прошлом ты дышал мне в ладошки,
а я думала, дура: «Какой дурак!»
Поэт-пророк
О.Г.
Воздушная тревога. И в какой
подвал сойти со шкаликом чадящим,
немеркнущей лампадой спиртовой?
Присядь, скрипя, в углу на старый ящик
и слушай вой. В ушах? Над головой?В тревоге воздух. Медный купорос —
голубизны отравная истома.
Придёшь домой — воронка вместо дома,
и только ветер треплет, точно пёс,
какие-то листки из старого альбома.Присядешь собирать — и снова этот свист.
Спуститься вниз опять? Как парковый горнист,
остаться на посту? Пускай уже без горна.
Будь этот гипс живым, то — честен и говнист —
он предал бы родителей позорно.Эх, Павлик, лишь бы не было войны.
Что ж небеса гудят? Гадальных карт не трогай.
Сгрузи себя в подвал картошкой до весны.
Бог весть, чем прорастёшь. Мы все заражены
воздушно-капельной рассеянной тревогой.
Жались к огню и к другу друг,
а может, к врагу враг.
Жестяная кружка за кругом круг
описывала в руках.
Пили за жуткое счастье, что
вне городов и догм.
И самым бездомным казался тот,
у которого был дом.Вплетались в речи то мат, то стих,
то просто трещал костёр.
И только женщин не трогал их
отрывистый разговор.
Проклятье! — уж если сорвётся кто —
Не знал бы, не ведал бы…
И самым жестоким казался тот,
который кого-то любил.Кто знает, что к утру будет вокруг —
болото, степь ли, тайга?
Легли головой на друга друг,
а может, враг на врага.
Уснули. Сквозь зубы — то вскрик, то стон,
то детский какой-то всхлип.
И всех спокойней спал тот,
который завтра погиб.
«Мама постоянно что-то предвидела, это касается не только поэтических текстов. Помню, когда была подростком, — вспоминает Маша Хаткина, — я с мальчиком поругалась, хожу и бубню под нос: «Когда же он придёт и извинится?». А мама в ответ: «Он сегодня не придёт, завтра утром придёт». Так и случилось. Это было постоянно. Но самое важное предсказание мама сделала в 2003 году. Я не знала, что беременна, узнала и поспешила с мужем к маме, чтобы сообщить. Мы вошли на кухню и говорим: «Мама, у нас новость!» Мама прервала нас: «Знаю я вашу новость, мальчик будет!» Мы и сами не знали тогда, кто будет. Маме вроде бы рыба приснилась, но как она поняла, что родится именно мальчик, я не знаю».
Десять лет назад
Из воспоминаний поэта Светланы Куралех: «15 августа 2009 года. Смс-ка: «…вчера умерла Наташа Хаткина…» — шок — судорожные поиски её книг на полках — не нахожу… Может быть, у меня вообще их нет? Не знаю. Наверное, были автографы? Не помню…После похорон как-то сами собой книги начинают находиться. Помню время, когда сама Наталья, казалось, жила и писала шаля. Едва приехав в Донецк, она стала суперзвездой филфака. Все говорили о её публикации в 17 лет в Москве, о покровительстве Евгения Евтушенко… Цитировали стихи. Какие-то строки с тех пор и по сей день просто впечатаны в меня».По словам Светланы Куралех в университете Хаткина созревала как будущая «энциклопедия литературной жизни», но неинтересные ей лекции прогуливала без колебаний. Не удавалось сбежать — придумывала на ходу предлоги, иногда — на грани фола, например, что «нужно срочно в аптеку — братик умирает»…
«Природа одарила Наталью Хаткину мужской логикой, — вспоминает Светлана Куралех, и — в чужих стихах или прозе она умела точно увидеть главное — говорила: «Я вижу скелет». Была блестящим собеседником в дискуссиях, интервью, умела аргументировать свою мысль, придать разговору неожиданный поворот. С ней интересно было говорить на любую тему, начиная с тонкостей современного языка и кончая творчеством Майкла Джексона».
Похоронили Хаткину на кладбище «Донецкое море», на её памятнике выбиты слова из её стихотворения, привожу текст полностью.
Нет у света ничего, кроме тьмы.
Он в ней лилией пророс — и погас.
Кто там плачет в темноте?— Это мы.
Нет у Бога никого, кроме нас.Неподатливый такой матерьял —
отрастить не получается крыл.
Вот один хотел взлететь — и пропал.
Впрочем, кто-то говорит: воспарил.То не лилия растет средь зимы —
просто хочется любви — прям сейчас.
Нет у света ничего, кроме тьмы.
Нет у Бога никого, кроме нас.
Вот такая кода, дорогие любители поэзии, она просила о любви, она требовала любви, она вся состояла из любви, огромной бессмертной любви.
Чаепитие
Незримо она всегда с нами, не верившая в смерть, состоящая из жизни и молодости, наша Наташа.
Впятером, вшестером, всемером
мы на кухне за тесным столом
пили чай. Мы друг друга любили.
А часы, что за нами следили,
били полночь — и тут же рассвет.
Но казалось, что Времени — нет.Вдруг, заплакав, воскликнула я:
— Эти чашки не смеют разбиться!
Эти милые пальцы и лица
раствориться не могут во мраке.
Слышишь? Мы никогда не умрём!
Впятером, вшестером, всемером,
наши дети и наши друзья,
наши кошки и наши собаки.
