Окопная война. Как Донбасс живёт в ожидании чуда под названием «мир»

«Нет ничего хуже, чем месяцами сидеть в одних окопах», — говорят бойцы на передовой. Анна Долгарева

Судьбу непризнанных республик Донбасса пытаются решить политики разных стран. А что о своём будущем думают жители этих республик — те, кто годами живёт под обстрелами?

«Куда уезжать?»

Луганская Народная Республика встречает пронизывающим степным ветром и застарелой безнадёжностью. Жить здесь могут только те идейные люди, что за 8 лет безвременья не растеряли веры в светлое будущее под крылом России. Прочие выживают среди прижавшихся к земле серых домов с разбитыми окнами, вылинявших вывесок и нищенских пособий.

Да, без идеи здесь жить тяжело и, пожалуй, незачем. Может, поэтому, а может, по историческим предпосылкам — Луганская область на Украине была на втором месте после Крыма по числу русских — люди здесь удивительно идейные, кристальные какие-то люди.

— Тот, кто уехал, наверное, слабее морально. Муж говорит: «Давай тоже уедем». Кумовья в Луганске говорят: «Оставайтесь». Но мне уже шестой десяток! Куда уезжать?

Это говорит Люба Мусиенко из села Николаевка, стоящего над Северским Донцом. Из её посёлка прекрасно виден другой берег реки: там уже подконтрольная Киеву территория, станица Луганская, откуда по Николаевке летели снаряды в 2014 г. и недавно полетели снова. 29 ноября украинская мина легла в 20 м от пятиэтажки, где живёт Люба.

Люба Мусиенко. Фото: Анна Долгарева

— Внезапно дом задрожал, свет начинает тухнуть, отключаются все приборы. Сын прибежал, весь дрожит, даже волосы его длинные. Всё ходуном ходит. И давай кричать на нас: «Бегом отсюда!» Я ему — кардиопасит. Смотрю — а он собирается, садится у порога с сумкой книг. Говорит: «Давайте куда-нибудь уезжать». Ну мы собрались на ночь глядя, уехали в Луганск к кумовьям.

Сын Любы не истерик. У него посттравматическое стрессовое расстройство — диагноз, который он получил после обстрелов 2014 г. Здесь многие с этим живут.

По образованию Люба инженер-педагог. А работают они с мужем на рынке, продают дет­ские вещи. Выручка на двоих — 20 тыс. руб. в месяц. Это по-божески для местных реалий. Удаётся даже выкраивать деньги на дорогостоящее лечение дочери, едва не потерявшей почку. Медицина здесь по факту платная: все лекарства приходится покупать самостоятельно за свои деньги в аптеке.

Я вздрагиваю, когда эта светло­волосая улыбчивая женщина, совсем не выглядящая на свой возраст, начинает плакать крупными слезами посреди разговора. Вытирает мокрое лицо и оправдывается: «Извините, оно всё как снежный ком просто».

— Россию, конечно, ждут. Потому что Россия — сильная страна. Быстрее бы всё это присоединили и закончились наши мытарства, — говорит она.

Восемь лет в серой зоне

Недалеко от неё в частном домике живёт пара пенсионеров, Надежда Ивановна и Пётр Алексеевич (фамилию они просили не называть). Она бывшая чиновница, он бывший ветеринар. Усаживают меня в гостиной, Надежда Ивановна идёт в кухню варить кофе.

Пётр Алексеевич. Фото: Анна Долгарева

— Это у нас тут спасительное место, — поясняет Пётр Алексеевич. — Тут капитальные стены кругом, знакомый инженер объяснил, что самое безопасное место в доме. Тут и сидим, когда стреляют.

Его супруга приносит горячий крепкий кофе, садится напротив меня и сердито говорит:

— Восемь лет находимся в серой зоне! Почему-то наш посёлок постоянно обстреливают. Начиная с 2014 г. Потом был небольшой перерыв, Бог миловал. А недавно опять нас обстреляли. Снаряд взорвался между домами: нашим и соседским. Соседям снесло крышу полностью, нашу побило и окна повыбивало. Спасибо Красному Кресту, починили.

— Поначалу стреляли постоянно, — добавляет Пётр Алексеевич. — И днём, и ночью, и утром. Сижу на ступеньках, курю, смотрю: свистит — и в сторону Лобачёва полетело. Там газо­провод перебило, несколько линий электро­передачи порвало. А почему? Там никаких стратегических объектов нет, ни вояк, ни техники — ничего!

В 2014 г. они уехали, спасаясь от обстрелов, к дочери под Одессу. Но вшестером жить в двушке оказалось сложно. Три года старики провели там, а когда внучка пошла в школу, вернулись в свою Николаевку. К тому времени здесь начали платить пенсии — в рублях, разумеется: республики перешли на российскую валюту ещё в 2015 г. Сейчас пенсия Надежды Ивановны — 14 тыс., Петра Алексеевича — 16 тыс.

— Я вот считаю: если бы хотя бы признали Донбасс, то уже бы таких обстрелов не было, — нервно говорит Надежда Ивановна, словно отчитывает лично меня. — Но почему-то тянется, тянется. Абхазию, Осетию признали, несмотря на то, что больше их никто не признал. А вот в Донбассе прямо какая-то стена прет­кновения. Хотя уже и русские паспорта повыдавали. Мы, правда, их пока не получаем. Вот когда Россия признает ЛНР и ДНР, тогда буду думать. Восемь лет! Восемь лет в такой ситуации. А сегодня вообще: с одной стороны нагнетают, с другой, а мы слушаем и не знаем, к чему это приведет. К очередным военным действиям? Ну вот к чему? И будут падать снаряды сюда, в Николаевку, где кроме пенсионеров никого нет, — замечает Петр Алексеевич. Маленький, худой, он кажется очень тихим рядом со своей крупной строгой женой.

Раиса Степановна Фоменко не особо верит, что «Россия полезет в Донбасс». Ей 81 год, она практически не ходит: всю жизнь была на ногах — работала завстоловой, таскала тяжёлые мешки — и к старости отказали ноги и спина.

Раиса Степановна Фоменко. Фото: Анна Долгарева

— Мне война не нужна, — говорит она, сидя на разобранной кровати и сжимая исковерканные артритом руки. — Я — 41-го года, сама войну не видела, зато родители мои видели, братья. Я зато вот это застала: как по подвалам прятались. Кто примус принесёт, кто еды, кто воды, кто матрас. Сидели со свечками. Газа не было, на костре еду варили. Кто-то под балконом печки делал, в нашем дворе ещё одна сохранилась. И стоим в очереди на печку эту. У меня тогда ноги ещё ходили, я в село ходила к племяннице: у неё мангал. Я на этом мангале супа сварю, принесу домой 3-литровую банку, а к обеду он уже прокисает. Жара, света нет, холодильник не работает. Так и жили.

Сын её, чернобылец Вадим, тогда лежал в больнице. Вместе со всей больницей его эвакуировали, и полгода Раиса Степановна не знала, что с ним, думая, что его убили по дороге. Денег у него с собой не было, добираться домой было не на что, так и задержался под Одессой, пока не подзаработал. Сейчас живёт вместе с матерью.

Я спрашиваю, верит ли она, что Россия войдет на Донбасс. Ее реакция удивительна: она одновременно и сердится, что Россия не защищает ее, и пытается это оправдать.

— Да кому мы нужны? — почти кричит она. — Кто нас будет защищать? Зеленский чудит без баяна со своей Америкой, а нас никто не защищает. Кому это надо? Путину? Ты видишь, как американцы тянут на этого Путина, обвиняют его во всем. И что ему делать?

Немного успокоившись, добавляет:

— Если бы, конечно, по совести было бы, оно может быть. А так — зачем ему лезть?

Беспокоящий огонь

В блиндаже — печка-буржуйка, допотопный проводной телефон, несколько бойцов в зимних маскхалатах. Мы говорим о том, что их привело на войну, когда телефон начинает звонить. Один из военных берёт трубку, слушает, бросает несколько отрывистых фраз.

— Вот и «входящий». А вы хотели к ним поближе подо­браться, — упрекает он меня. — На Желобок прилёт, сто двадцатая.

Здесь война не прекращается. Рация постоянно трещит, передавая информацию о новых обстрелах. Где-то реже, где-то чаще, многое зависит от того, какое подразделение ВСУ стоит напротив конкретных позиций. Так, позиция Кубы, офицера одного из территориальных батальонов, находится на расстоянии в 230 м от украинских блиндажей. Недавно туда зашла 57-я бригада ВСУ, и стало немного спокойнее. До этого несколько лет батальон сосед­ствовал с печально известными «киборгами» — ­93-й бригадой.

Военнослужащий из батальона территориальной обороны ЛНР. Фото: Анна Долгарева

— Ведут они себя относительно спокойно: эта близость как раз не даёт им возможности обстреливать ни миномётами, ни артиллерийскими орудиями, ни бронемашинами, потому что мы, по сути, на одной линии огня с их позицией, — объясняет Куба. — В основном идёт беспокоящий огонь: снайперский, гранатомётный, из стрелкового оружия. В то же время эта близость провоцирует на какие-то действия. Потому что, когда ты видишь противника так близко, что почти можешь до него дотронуться, находятся такие «хэрои», которые этого спокойно выносить долго не могут.

Но бывает и по-другому.

— Я вчера не знал, останусь в живых или нет, — был очень сильный миномётный обстрел нашей позиции.  Ты ложишься спать и не знаешь, проснешься или нет. У меня позиция почти окружена, очень близко враг находится, — говорит Вега, командир стрелковой роты ­14-го батальона, на счету которого уже шесть ранений.

Впрочем, все сходятся в одном: возможно, Украина и готовится к большой войне, но увеличения активности в последние недели не наблюдается. Скорее напротив.

— Перед Новым годом было тяжело, — говорит Ю., командир одного из батальонов. — Могли весь боекомплект за одну ночь высадить. После Нового года они как-то попритихли.

— Окопная война самая выматывающая. Первая мировая была такой, — напоминает мне Волк, высокий бородатый ополченец из Славянска. — Ничего нет хуже того, чтобы месяцами сидеть в одних окопах и ждать. Тогда дошло до того, что русские и немцы друг к другу в гости ходили. У нас уже дольше длится.

Он хмуро замолкает, а я думаю, что гражданская война злее войны, так сказать, империалистической. Здесь невозможно представить перекрикивания между украинскими и луганскими окопами, обмен буханки хлеба на моток проволоки. Восемь лет идет война, а обозленность не становится ни на градус меньше.

— Да, они явно давно готовятся к большой войне, особенно те, которые стоят на передовой, — уточняет Куба. — Но сказать, чтобы именно в последнее время было что-то такое, чего не было год назад, я не могу. Даже наоборот. В 2020 г. практически на любые праздники такие «позд­равления» летели, что мама не горюй. Сейчас ведётся в основном беспокоящий огонь.

К слову об огне: в последнее время этим бойцам разрешили открывать его в том случае, если по позициям ополченцев стреляют. Звучит как само собой разумеющееся, но несколько лет вышестоящее штабное коман­дование строго запрещало даже подобные меры. Бойцы, нарушившие запрет, рисковали получить строгий выговор в лучшем случае. Даже сейчас ответный огонь разрешается открывать не всегда.

Фото: Анна Долгарева

—Вопрос о разрешении ответного огня принимается командованием в каждом конкретном случае. В зависимости от ситуации. Существует распоряжение: «На провокации не поддаваться». Поэтому активность противника фиксируется, после чего поступают дальнейшие распоряжения: например, находиться в укрытии и продолжать наблюдение. Или иногда дают боевую задачу, — говорит Куба.

Я уезжаю с передовой и думаю о том, как сильно отличаются эти люди от москов­ских экспертов с их призывами к войне, от либеральных паникёров, публично страдающих о том, что несчастные украинцы собирают тревожные чемоданчики, дрожа в ожидании путинского вторжения. Эти невыспавшиеся люди в грязных маскхалатах углубляют окопы, обустраивают блиндажи, кормят тощих окопных котов. Они живут, не зная, переживут ли следующий день, и они спокойны. Они спокойны и готовы ко всему. Потому что хуже окопной войны нет ничего.

Позиция у Кубы непростая, с историей – три раза переходила из рук в руки.

– Мы ее заняли в конце ноября 2015 года. Это был удачный месяц. Противник действовал, но без масштабных обстрелов. А у нас еще оставался задор после Дебальцева, и мы не собирались сидеть сложа руки, когда нас атакуют, – быстро и весело рассказывает он. – Ну и мы воспользовались тем, что еще не погас этот огонь, жажда действий – мы же привыкли уже действовать, не было тогда этой позиционной войны. Мы стояли тогда на Сокольниках, до понтонной переправы, а вторая половина была буферной зоной. В какой-то момент они отошли, а наша разведка это засекла. Ну и мы заняли сразу три позиции, а они не осмелились их обратно отбивать. Получается, все Сокольники. Одна из них, «X», находилась как раз посередине между нашей линией обороны и их, рельеф был такой удачный, что позволял просматривать даже их тылы. А потом нас поменяли, вместо нас встало одно из линейных подразделений. И они на «X» не жили, использовали ее только в качестве наблюдательного пункта. Видимо, из-за того, что она находилась далеко от остальных.

Жить там действительно некомфортно, доставка материалов, боекомплекта, даже воды – все это очень неудобно. Ну и украинская-то разведка тоже не дремлет. И как-то, когда там никого не было, они туда зашли и установили флаг. Просто пришли туда и с нее обстреляли соседнюю позицию. Это было где-то осенью 2016 года. Но они тоже там не задержались. И потом «X» отбивали уже у них. Причем именно отбивали. Первые два раза смена хозяев прошла бескровно, а тут с боем. В руки она нам попала уже фактически такой же, как была при нас. А когда попала к нам, мы уже всерьез копали пути сообщения – до этого приходилось перемещаться по открытой местности. Ну и после этого они установили свою позицию в двухстах тридцати метрах от моей. Теперь совсем рядом.

В силу близости обстреливать позицию Кубы из тяжелого вооружения ВСУ не могут: есть риск «дружественного огня», ведь украинская позиция находится на той же линии обстрела. Зато беспокоящий огонь, снайперский, автоматный, гранатометный идет постоянно. Сейчас еще относительно тише: недавно прошла ротация, и теперь «соседи» Кубы – 57-я бригада ВСУ. А до этого приходилось регулярно бодаться с 93-й – печально известными «киборгами». После взятия Донецкого аэропорта тех отправили в Луганскую область – ну и отряд Кубы из Дебальцево отправился сюда же. Так и соседствовали почти семь лет. «Киборги», утверждает Куба, были по-настоящему злыми: несколько раз приходилось отбивать атаки их диверсионно-разведывательных групп.

– Например, в октябре 2016 года заходила к нам группа под руководством такого Мирослава Мыслы, позывной Мыслывець – это то ли племянник, то ли зять Тягнибока. У меня пластины в бронежилете – его наследие. Это было на Сокольниках, на соседней со мной позиции. Старший позиции, Семен, как раз находился на крыше здания, когда началась стрельба. У нас сразу трое тогда погибли, Мысла их и убил. А старший снял этого Мыслу. Ранило его в бок, и пуля вышла в спину, застряла в задней пластине бронежилета. Он не сразу погиб, его пока утаскивали – китель сняли с него, бронежилет, разгрузку, все это по дороге брошенное лежало.

Куба похлопывает по бронежилету. Все верно, это война, на войне трофей – законная добыча победителя. В украинских СМИ я прочла, что Мирослав Мысла был членом ВО «Свобода» (запрещено в России), одним из идеологов украинского национализма, которому даже открыли памятник после смерти. Пишут, что он якобы погиб во время массированного минометного обстрела во время выполнения боевого задания; это неправда, хотя то, что во время гибели Мысла был в составе ДРГ, в общем, не скрывается.

«Как один из идеологов подразделения, выполняет чрезвычайно важную работу: проводит идеологические лекции среди бойцов Карпатской Сечи, среди воинов ВСУ, среди патриотической и националистической молодежи на мирной территории. На утреннем строении и во время принятия присяги именно Мирослав зачитывает «Молитву украинского националиста”», – прочитала я в некрологе покойному Мысле.

А Куба посмеивается, сидя напротив меня:

– А перед этим был заход на Суходол. Погиб тогда у нас один парень, он как раз со своей позиции шел мимо той, на которую зашли. Он принял положение для стрельбы, лег, даже открыл огонь – и просто случайно разорвался ВОГ или граната рядом, осколок небольшой через шею в сердце прошел. А у них погибло сразу два командира роты. Удивительное такое явление, что в одной ДРГ было сразу два комроты. Я потом читал в интернете, они, оказывается, были друзьями. Учились вместе, вместе в армию пошли, потом офицерские курсы вместе заканчивали. Оса и Стафф у них были позывные, командир 9-й и командир 6-й роты в 93-й бригаде. И буквально в первые же минуты они погибли. Их, конечно, не бросили, хотя потери у них были и среди рядового состава, они вынуждены были отходить, тащить, соответственно, раненых, убитых – поэтому атака сразу захлебнулась.

Про этих я тоже нашла в Сети: два парня из Закарпатья, речь которых не понимали даже побратымы по АТО, приехали на луганскую землю и нашли там логичный конец. Виноват в этом, конечно же, Путин. А Куба вспоминает, как в селе Сокольники весной 2015 года, когда он туда зашел, еще жили люди. Немного – всего трое; прочие покинули село во время обстрелов 2014-го. Но жили. Сейчас в вымершем поселке не осталось никого.

– Сокольники сейчас пустые. А когда мы зашли, там еще было два человека. Таня – колоритнейший персонаж. Зимой прошлой она умерла, то ли коронавирус, то ли еще что. Работала она на Пришибе и каждый день семь километров на работу ходила. Настолько человек адаптировался к этой войне! Крышу у нее с дома сколько раз сбивало, и горел дом – все равно. Каждое утро она уходила на работу и каждый вечер возвращалась. И дедушка еще жил. Его родственники, наверное, в конце 2015 года забрали. И еще один приезжал собачку покормить в первый дом, был там прямо на въезде в Сокольники. Прямо как Бог его берег, много лет он простоял целый – единственный, наверное. Но в конце концов его тоже до основания разрушили. И вот этот дядька приезжал туда кормить собачку.

Я помню, была Пасха 2015 года – нам обещали что-то совсем грандиозное, «Кровавую Пасху», техники тогда очень много на той стороне скопилось. Ну, мы готовились, готовились, но ничего не случилось. И он приехал, несмотря на все эти слухи, привез нам паски свяченые, яйца крашеные, хотя во всех СМИ про эту «Кровавую Пасху» писали. Виталик его звали, он там был своего рода как председатель поселка неофициальный. Постоянно не жил, но приезжал, копался в огороде, хотя его сколько раз обстреливали – то снайпер, то еще кто. Хотя видели, что местный, гражданский, в огороде у себя копается. До лета 2015 он приезжал, потом ему уже, видимо, запретили. Ну и собачку забрал, собачка Гелька была. У него прозвище – Гелик, а она – Гелька. Надо же!

Вот он сидит передо мной, этот герой без имени. Нашим солдатам не ставят памятники на родине, не называют улицы в их честь, они не любят фотографироваться и предпочитают представляться по позывным. Сидит, черноглазый, смешливый – кубинец, как есть кубинец, hasta la victoria siempre.

Запомните, герои выглядят именно так.