4 октября 2015 г.
Я люблю читать в городском транспорте. Летний Донецк образца 2014 года подходил мне идеально: полупустые трамваи и троллейбусы ходили как часы, пассажиры сидели притихшие, прибитые свалившемся горем. Когда же слева и справа от меня садились добровольцы и, закрыв от шальных пуль и осколков, дарили иллюзорную безопасность, я тонул в великолепной русской прозе, шёл по Москве восемьсот двенадцатого года, полз на четвереньках по окопам Сталинграда, выходил из окружения с Серпилиным. Вой мин, лай гаубиц, автоматный треск; разбитые здания, проплывающие за окном; тротуары, залитые кровью; неподвижные тела, прикрытые наспех сорванной рекламой, словно иллюстрации к той войне помогали понять родных, её переживших. Увидеть различия их войны и нашей.
Тем летом я понял, почему дед называл хохлов предателями, а словом «бендеровец» в нашем дворе ругались. В ту войну моя мать, десятилетней девчонкой, каждый день ходила через линию фронта за молоком для брата. Немцы — пускали, украинцы — нет. Родная тётя, переживающая вторую войну, считает, что та война была честнее. Тогда были чужие, а сейчас вроде бы свои, но эти «свои» гораздо хуже чужих. В сорок втором ей было пять лет. Село было под горой. На горе — немцы, за селом — наши. «Они стреляли друг по другу. По селу немцы не били», — комментирует она обстрелы городов и сёл Донбасса. — «А чтоб для развлечения или спьяну… Порошенко наградил лейтенанта, который спьяну раздавил бронетранспортёром восьмилетнюю девочку в Константиновке. Такого даже Гитлер не делал!» Я вспоминаю рассказы бабушки Вари, которая учительствовала в Дрогобыче после войны. Она называла бендеровцев извергами, зверями и даже через десятилетия, вспоминания о них, покрывалась красными пятнами. «Днём он председатель, а ночью звёзды вырезает и насилует», — говорила она. Я не знаю, о чём она молчала, но на лице у неё страх, гадливость, отвращение смешивались с презрением и ненавистью. Даже на гусеницу, ползущую по шее, женщины реагируют спокойнее. «С такими братьями — врагов не надо», — говорила она.
Сорок минут чтения в один конец, сорок назад. И так пятьсот дней! Пятьсот дней борьбы за право быть Русским. Право, которого никто не отрицает, но подло отбирают. Донбасс похож на избитого человека с отрезанным языком. По заключению продажных врачей: он сам упал и, падая, откусил язык. За деньги пиндосов ему пытаются пришить новый, красивый, украинский язык, а он — тупой и неблагодарный — бьёт своих благодетелей и царапает сам себя.
Пятьсот дней государственного террора за право оставаться Русским! Обстрелов я не боюсь. Мне невыносима мысль, что в родной Донецк придёт бендеровец и скажет на своём суконном (слово моего отца) наречии: «Слухай сюды та робы туды». Дед говорил: «Пусть хохлы Донбасс отстроят, а потом указывают, на каком языке мне говорить». Он читал и перечитывал три книги: воспоминания Жукова, трилогию Симонова и кремовый путеводитель по Белгороду. Показывал, как снимать немецких часовых. «Дурак старый, чему ребёнка учишь?» — ругали бабки. «Пригодится», — отвечал дед. Недавно я нашёл в интернете его наградные листы. Он был заряжающим 120 миллиметрового миномёта. «В числе первых в составе своего расчёта переправился на правый берег реки Днепр и, быстро установив миномёт, принял активное участие в отражении 12 контратак противника из коих три танковых… уничтожил более роты пехоты противника, подавил огонь двух миномётов и одного станкового пулемёта, подбил три автомашины с грузом противника».
— Хорошо мужики работали, — говорит со знанием дела сосед миномётчик. — Гордись своим дедом. Заряжающий — это тяжёлая и ответственная работа. Мы в Иловайске укропов знатно покрошили. Приняли у деда твоего эстафету. Между прочим, миномёт у нас тысяча девятьсот сорок первого года был, в смазке, с невыгоревшей краской. И мины тех же годов. Старьём воевали, а вдули пиндосовских шавок по самое не балуй. И в Иловайске, и в аэропорту, и в Дебали. Отличное оружие. Карманная артиллерия. Пехоту в зелёнке вычищает лучше всего. Только кишки на ветках… Помню раз в Еленовке…
А я помню как колючая закрутка Ордена «Красная Звезда» колола мою детскую грудь. Помню тяжесть медалей и орденов, с которыми бегал по его квартире. И гордость рубашечкой с дырочками на груди помню…
Я часть русского мира и мировой культуры. Я горжусь тем, что Хемингуэй говорил, что лучше Толстого никто не писал о войне. И тем, что в кабинете Камю висели портреты Толстого и Достоевского. Сотни русских гениев живут и здравствуют во мне. Я знаю, что ответил Дягилев Баксту, о чём говорила Цветаева с князем Волконским в революционной Москве. В моей душе живы мысли, чувства, желания русских царей и князей, русской знати и черни, русских святых и юродивых, русских воинов, писателей, композиторов, учёных. Я не могу допустить, чтобы кто-то поставил на колени великий Русский мир, частицей которого я являюсь. Князь Волконский отберёт у меня театральные мемуары, Цветаева — стихи, Достоевский с графом Толстым — романы, а Чехов посмотрит так, что хоть в Кальмиус. С кем, с чем я останусь, когда потеряю их? Я хотел бы ценить украинскую литературу, но за что? Я не люблю бездарность и не коллекционирую хлам. Я беру в мировой литературе лучшее и за Борхеса или Онетти отдаю всю украинскую литературу. Полвека прошу назвать мне выдающегося писателя мира, который сказал бы: «Я учился у Шевченко или Франко». Молчание! Их нет для мира. Самый последний русский — это что-то, умноженное на Русскую культуру. Самый выдающийся украинец — это что-то, умноженное на вышиванку и разделённое на вековечную государственную несостоятельность, в которой виноваты другие. Из украинца, вскормленного Русской культурой, иногда получается Гоголь! А из Гоголя, строчащего на малороссийском — кошмар Набокова.
Рагуль тащит меня в Европу… Ха-ха! Я рождён там! Вырос и воспитан! «Русскому Европа так же драгоценна, как и Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия…» — сказал Достоевский. Я люблю Унамуно, Пиранделло, перечитываю Ортегу, Ницше. Ценю их не меньше, чем графа Толстого. Я ем из их рук. Как, впрочем, из рук китайцев, японцев, латиноамериканцев… Но рагуль-то этого не знает. Он же не в Лувр, не в Прадо тащит меня, не дорогим европейским могилам поклониться, не по Санта-Марии побродить или по Йокнапатофе, а унитазы мыть, копеечку заколачивать, оливки собирать. Я-то по Европе с князем Кропоткиным разъезжаю, с Герценом, Огарёвым, Дягилевым, Анной Павловой, Буниным, Шаляпиным там встречаюсь. А в Америке — с Набоковым и Рахманиновым, с Ларсеном и Сноупсом. Но рагуль-то этого не знает! Он за два последних независимых от Русской культуры десятилетия обжился в европейском анусе и, не найдя там русских следов, возомнил себя первопроходцем и просветителем. Он вносит в Европу свои небрезгливые руки, сексуальные услуги сыновей, дочерей и жён, да вечнорагульское: «Дай, дай, дай…» А мы — русский балет, русскую литературу, русскую музыку, когда с нами по-хорошему… И русское оружие и знамёна Победы, если по-плохому…
Потом стали возвращаться в Донецк люди и приходилось читать иногда стоя. Это лето уже не такое пустынное. Я читаю в трамвае военные статьи Эренбурга. Моим мыслям вторят его, мимоходом брошенные, слова: «Я принадлежу к поколению европейцев…»
А я, родившийся и выросший в Донецке, в том числе и на его книгах, к какому поколению принадлежу? Как можно меня, европейца по рождению, или Донбасс, расположенный в Европе, тащить в Европу? Это всё равно, что провинцию Фуцзянь тащить в Азию! Без разделения жителей Европы на сорта сделать этого нельзя, не так ли, господа расисты?
В статье от 23 июля 1941 Эренбург, описывая Москву, пишет точно о нас. Я меняю три слова: «Сегодня ночью Донецк снова подвергся беспощадной варварской бомбардировке. Сгорели десятки жилых домов и домишек. Надо ли объяснять какие «военные объекты» уничтожает украинская авиация? Госпиталь, поликлиники, …, школа — вот куда метили фугасные бомбы. … Я шёл на рассвете через город… Развороченные дома, битое стекло, гарь. Вот выносят из дома труп женщины. Вот санитары несут раненую девочку. Улицы полны народа. На всех лицах решимость и ненависть. … Одна старуха торжественно, по-библейски, проклинает Порошенко. Молодой ополченец ей говорит: «Вы не сомневайтесь — мы его прикончим». … И только-только прозвучал отбой воздушной тревоги, как сейчас же стали убирать обломки, подметать тротуары, вставлять оконные стёкла. … Заливают асфальтом воронки бомб. Донецк живёт трудной, но высокой жизнью. Может быть, порашники рассчитывали вызвать панику, пробудить малодушие? Они просчитались. Украинские бомбы лучше всех статей, всех радиопередач рассказали Донецку и Горловке о жестокости и низости врага».
В статье от 20 сентября 1941 года Эренбург описывает личность типичного фашиста, ефрейтора Бекера родом из Берлина. Таких «бекеров», но родом из Львова, ополченцы берут в плен. Меняю немецкие реалии на украинские: «Свинько кончил среднюю школу, но круг его познаний ограничен. История для него — комплекс обид: все народы обижали Украину. Одновременно он объясняет, что Украина должна «властвовать над миром». Ей, оказывается, принадлежали древний Киев, Москва и Варшава. Украинцы вырыли Чёрное море. География Свинько — это справки о распространении украинцев. По его словам, Россия населена украинцами, а русские говорят «на испорченном украинском языке». Свинько считает, что войну Украина ведёт с Россией. Когда я спросил его, почему от украинских снарядов гибнут женщины и дети Донбасса, он ответил: «Мы должны очистить нашу землю от рашистской заразы». Разговорившись, он признался: «Неважно, зачем воевать, это решает правительство, но я лично доволен войной. Без войны мне пришлось бы работать». Для него война — это «заробиткы». Он рад тому, что они безответно обстреляли Горловку. Я говорю: «Но ведь вы разрушили больницу, убили мать с пятилетней дочкой!» Свинько пожимает плечами: «А зачем они сепаров поддерживают?». Я спрашиваю: вы откуда родом? «Со Львова». Я интересуюсь, что он сказал, если бы Янукович приказал украинской армии обстреливать его дом. Он сморит на меня исподлобья и бурчит: «А нас за что?» Действия на Майдане он считает законными, а на Донбассе — преступными. «Майдан, свергнув Януковича, нарушил Конституцию Украины, а Донбасс требовал соблюдения её», — возражаю я. Он чешется и, зевая, отвечает: «Я не люблю философствовать. Меня призвали и приказали стрелять». Я повторяю, что он стрелял по мирным жителям. «Мы выполняли приказ», — отвечает Свинько и смотрит в сторону, без малейших признаков сожаления. Я думаю, что, если его посадить в зоопарк и надписать «Homo sapiens», никто из посетителей не поверит, что перед ним — человек», — завершает Эренбург.
Я удивлён обилием совпадений и думаю, что только фашисты не видят фашизма на Украине. О сожжённом музее Бородина Эренбург пишет: «Немцы хотели, чтобы мы забыли о нашем прошлом». «Десоветизаторы тоже», — думаю я и читаю, что гитлеровцы только во Франции уничтожили 300 памятников, в СССР осквернили могилу Толстого, а в Кракове повалили памятник Шопену. Эренбург называл фашистов «беспризорники истории». А разве украинский народ не превращают сейчас в беспризорников истории, отрывая от российских корней, извращая историю Украины, создавая питательную среду для фашистов?
Трамвайный певец поёт и мешает мне понять что-то важное, постоянно ускользающее. Я стараюсь не слушать, но слышу: «Донбасс непобедим…» Прислушиваюсь: «Моя республика Донбасс…» Смотрю по сторонам: пассажиры подняли головы, женщины полезли в кошельки, мужчины — в карманы. «…цвети Донбасс и становись с каждым днём сильней…» — звучит песня, — «… Донбасс восстал, и в грозный час родилась ДНР…» Я слышу обрывки строк. Трамвай стучит, скрипит, певец, покачиваясь, приближается. В полиэтиленовый пакет сыплются деньги. «Коммерчески верное решение», — думаю. Он поёт: «Живи, Республика, тебя мы защитим…»
В детстве я нашёл магнит и несколько дней игрался: сыпал на тетрадь железные опилки, маленькие гвоздики, болтики, подносил снизу магнит и водил им под тетрадью. Железная мелочь оживала, двигалась за моей невидимой рукой. Я подводил магнит к краю тетради, чтоб «железячки» послушно сползали и липли.
Песня, словно магнит, объединила души пассажиров и, властно изменив их облик, сделала похожими. Готовность к борьбе и упрямая вера в победу проступили на всех лицах: у пятидесятилетнего ополченца в камуфляже, у парня с татуировкой на плече, у девушки с фальшивым бриллиантом в крыле носа, у старухи с жидкими, давно не крашенными, седыми волосами, у женщины с младенцем на руках, у инвалида с палочкой. Если бы жители Украины увидели эти лица, то поняли, что дончане искренне, по-человечески ненавидят Украину за ужас обстрелов, за унижения блокпостов, за ложь, которой Украина поливает Донбасс. И презирают не только украинцев, приехавших заработать на крови женщин и детей, но и жён их, получающих посылки мародёров. Только ложь спасает Украину и украинцев от ненависти и презрения народов мира, за преступления которые они совершают в Донбассе.
За окном плывёт, покачиваясь, изнывающий от июльской жары, ещё не очистившийся от уже ненавистного украинства Донецк. Над куполом Колхозного рынка развевается флаг Новороссии, ниже на чёрно-сине-красном фоне надпись — «Центральный республиканский рынок».
Певец с гитарой, повязанной у головки грифа георгиевской лентой, вышел. Магнит убрали, народ рассыпался.
— Да-да, — уже кричит в телефон женщина, ещё секунду назад готовая умереть на блокпосту, — спасибо большое. У нас заказы ещё будут. Мы сейчас хорошо развиваемся… По Фениксу можете звонить…
Я снова уткнулся в Эренбурга, который писал о поражении республиканцев в Испании: «Не сила взяла Мадрид — измена». Тогда родилось выражение «пятая колона».
Кремль и в ту пору то признавал Испанскую республику и помогал, то объявлял нейтралитет и отзывал добровольцев…
Источник: http://okopka.ru/d/doneckij_i/text_0140.shtml
