Магнитный бегемот

Главное, они не могли попасть в такт друг другу. Бывало, после очередного скандала, Кот говорил себе — «Пора кончать», собирал вещи и направлялся к выходу. И тогда Лера распинала себя на девятисотмиллиметровом дверном полотне. Трагическая бабочка в ночнушке и боевом халатике. Халатик распахивался, ночнушка просвечивала и Кот оставался.

Но случалось и наоборот – Лера кричала Коту, что не может жить с подлецом, предателем и ходячим говном. Кот верил в то, что он подлец, предатель и ходячее говно. Давно уже в этом убедился.

И Лера выгоняла его прочь. В ночь. К чёртовой матери. К его матери. На х*й. Куда угодно. Кот кричал в ответ, что не может без неё и заливался слезами. И Кота оставляли. И он всё удивлялся потом — откуда они берутся, эти слёзы.

Кот и Лера уже пригрозили обоюдным самоубийством, раз пять или шесть. Они не могли смириться и перестать ловить друг друга на дерьме — свежем или уже случившемся когда-то. Они не могли жить как брат с сестрой, искоренив инцест. До смертоубийства-же дело пока не дошло. Они были как два слабоумных дуэлянта, стреляющие в небо, в дерево или себе в ногу. К хрустальной свадьбе их семейная жизнь походила на бочку, утыканную гвоздями и перекатывающуюся с горки на горку, под грустным дождиком. В бочке находились — Кот, Лера и их двенадцатилетний сын.

Сын воевал с родителями. За себя и за них. За здравый смысл и тишину в доме. Этот неуравновешанный и нерационально мыслящий пацан пытался примирить отца с матерью. Делал, что мог, троечник.

— Вы сидите в моей голове, как в кафешке, и едите мой мозг, враги! — орал он им из своей комнаты и хлопал дверью.

А Кот с детства боялся хлопаний дверями — неизбежных, во всяком родственном противостоянии, но всегда неожиданных. Когда-то мать прищемила Коту палец, во время очередной битвы с отцом.

— Активируйте объятия, пожалуйста, — говорил сын позже и соединял их руки.

Перемирие Кота и Леры длилось не более одной рабочей пятидневки. И пока их опять не накрыло, они успевали пару раз перепихнуться. Они торопились признаться друг другу в нежных чувствах. И уже непонятно было — врут они или искренне заблуждаются. Они совсем запутались. Но продолжали жить вместе. Ничего сверхъестественного, ведь тысячи и тысячи семей…

У Кота от этих всех передряг произошли сдвиги в психике. В тех местах, где ещё не было сдвинуто. Он вдруг засомневался — мужик ли он? И каковы критерии мужиковатости? Не распустил ли он нюни, по жизни? Кот пришил к изнанке куртки две петли и поместил в них мясницкий топорик. Он ходил с этим топором на работу и с работы. И в магазин. На родительские собрания. Всюду ходил. Однажды в автобусе топор необъяснимым образом выскользнул из петель и упал на ногу Коту. Кот поднял топор, не торопясь засунул его обратно, и чуть позже сошёл на своей остановке. Пассажиры расступались перед ним. Кот временно осознал, что он мужик, и перестал носить топор. Стал носить выкидуху, но в кармане.

Кое-что назревало. Помимо смерти, и без того уже созревшей. Диковинки всякие, терзания. Кое-какие страдания. А именно:

Иногда Кот навещал старуху-мать. Приносил ей крУпы и хозтовары. Под кроватью пылесосил. Отец давно умер. И когда водружали крест на его могилу, выяснилось, что имя на табличке другое, не отцовское. Поменялся, наверное, с другим бедолагой. Да и не всё ли равно? Не было на районе ханурика или работяги с кем бы отец не бухнул. Все они были братьями. Только на похороны никто не пришёл. Основание креста обмотали скотчем, чтобы не сгнил, и зарыли в землю, где он вскоре и сгнил, всё же.

Однажды, когда Кот в очередной раз принёс бакалею, мать задёрнула занавески, выключила свет и сказала:

— Вчера мне в окошко бросили снежок из мочи.

— Что? Как это? Кто бросил?

— ОНИ.

— Кто ОНИ?

— Это не всё, сынок. Иди сюда.

Она подвела его к входной двери.

— Смотри.

— Куда?

— На замочную скважину.

Кот посмотрел.

— И что я должен видеть?

— Следы от автогена. Ты не видишь?

— Мама, ты что?

— Я тебе не хотела говорить. Не хотела впутывать тебя в это.

— Во что впутывать-то?

— За мной выслали бригаду из четырнадцати человек, с верёвками. Восемь дежурят под окнами и восемь перед дверью.

— Это же пятнадцать будет?

Мать посмотрела на Кота. Искоса и осуждающе. И свысока, свысока.

«Спятила» — подумал Кот и захотел выпить. Захотел поссать. И стать ребёнком. Только другой женщины.

— Зачем они дежурят?

— Хотят похитить, не понимаешь?

— Да кому ты нужна?

— Ты как отец твой…

— Да на хер отца, ты скажи, кто тебя хочет похитить?

— Главврач психбольницы.

Короче, Кот переехал к матери. Он сказал Лере:

— Мать двинулась совсем, мне надо с ней пожить, постараться переубедить.

— Да ей в психушку надо, это она тебя скорее переубедит.

— Ей нельзя в психушку, там штаб заговорщиков. Она умрёт там, вены вскроет. И кроме того — поживём отдельно, отдохнём друг от друга.

— Нашёл кого-то?

— Не начинай.

— Да мне по херу. Заразу только в дом не неси.

Лера заводилась медленно, но верно.

— Я пятнадцать лет жила в аду.

— То-то тебя разнесло так.

— Свинья. Ты мне в душу плевал.

— Для того, чтобы тебе плюнули в душу, нужно её иметь.

— Катись к мамаше своей, скотина.

Кот плюнул под ноги Лере и ударил кулаком в гипсокартонную стену, в то место где находился поперечный профиль 60мм*27мм. Кот уже давно обнаружил это место. Периодически бил туда, чтобы не наносить ущерба стене.

— Сынок, я должен пожить у бабушки, потому что она заболела. Ты можешь приезжать к нам, — сказал Кот сыну.

— Там воняет, папа. Не уезжай.

— Я не надолго.

— Пока она не умрёт?

— Пока не поправится.

— Папа, тогда у меня задание к тебе.

— Что?

— Сочини мне там сказку.

— Какую сказку, про что? Я не умею.

— Сочини, и бабушка поправится, вот увидишь.

«Дурдом» — подумал Кот и съехал.

Переехал. С небольшим процентом шмоток. Взял отпуск. Со своими страхами и причудами. К своей сумасшедшей матери.

Мать могла часами стоять у зашторенного окна и подглядывать в параноидально узкую щёлку. Спасения не было. Враги обложили её. С верёвками, крюками. Они хотели закатать её в стекловату, которой обматывают трубы и увезти в психушку. Дальнейшее было в кровавом тумане. Ад, в общем. Пополам с говном.

Кот оставил всяческие попытки переубедить мать. Всё это было бессмысленно. Да и к чему ломать иллюзии — такие стройные и вменяемые. У матери был какой-то на редкость логичный бред. И к тому же Кот стал уже как-то сам проникаться. Преследованием. Всю жизнь его преследовали. И посылали на х*й. Сначала преследовали, потом посылали. С небольшими вариациями. Вот взять хотя бы эту Леру…

Прошло дней десять и Кот вдруг потерял всякую чувствительность. Стало безразлично. То есть, и раньше было наплевать, по большому счёту. Всё это чепуха, по сравнению с тем, как ты рвёшь головой влагалище своей матери. И кричишь, вверх ногами, в окружении врагов. Вот тут-то и начинается настоящее преследование.

Кот хотел вспомнить детство. Ощутить заново, каково это — быть ребёнком, жить в родительском доме. Кот растолок таблетку цитромона и смешал её с сахаром. Пожевал немного. Вкус детства? Нет, говно какое-то.

И подрочить не получалось в ванной. Кафель был тот же, и ванна, и раковина, и пыль в вентиляционной решётке. А в зеркале торчал какой-то раздолбай. За дверью чокнутая мать. И мёртвый отец. И вся эта жизнь. Лужи с окурками. Чекушки. Телепередачи. Сказка о потерянном времени. Вовсе не сказка.

Однажды утром Кот услышал какой-то шум за дверью. Он посмотрел в глазок и увидел, что на лестничной площадке толкутся мужики с верёвками. Кот на цыпочках прошёл на кухню. Умылся и попил водички. И притаился за холодильником.

«Это что ещё за говно? Что за говно, а?» — думал Кот. Он собрал волю в кулак, достал кнопарь и опять пошёл к двери. Мужики по прежнему толклись на площадке. Но уже с пианино.

-Хорошего понемножку, — сказал Кот и направился в комнату.

— Мама, — позвал Кот.

— Я в порядке, — отозвалась мать из-под кровати.

Кот лёг на пол и залез под кровать. Он обнял мать.

— Ты убедился теперь? — прошептала она.

— Мамуля, сейчас я вызову хороших людей и мы отправимся в санаторий. Тебя подлечат и…

— Ты заодно с ними, сынок. Я так и знала. Предатели. Я совсем одна, одна, ОДНА!

— Мы все одни, мама! Вылазь.

— Мы больше не увидимся и чтобы ты знал, сынок: это я убила твоего отца.

— Что ты говоришь, мама? Он же умер от инфаркта. Ты сама рассказывала.

— Он завис у своей любовницы, три дня там торчал. Я вызвонила его и сказала ему, что тебя переехал поезд. Он любил тебя, сынок. И от этой любви и умер. Сердце не выдержало. Сердце предателя.

Кот вылез из-под кровати, весь в пыли. Он плакал. Детство вернулось. Будь оно проклято.

Кот сдал мать врачам и вернулся домой. Он немного поседел, самую малость. С Лерой было перемирие. Вроде.

Наступила ночь. Кот зашёл к сыну и сел на краешек кровати.

— Такие-то дела, сынок. С бабушкой.

— Ты сочинил сказку, папа?

— Да, сынок. Только ты уже большой для сказок.

— Это я снаружи большой, а внутри маленький. Давай уже, рассказывай.

— Ладно.

Сын накрылся одеялом до подбородка, закрыл глаза, пукнул и улыбнулся.

— Давай, — прошептал он.

— Ну, слушай. Жил-был на свете магнитный бегемот. И больше всего он боялся металлических вещей. А жил он в болоте, посреди железного леса…