Тёмный Шубин
24 ноября 2018 г.
Как чёрное небо, как бесконечная ненастная бездна, едва пересыпанная редкими искрами, обрушилась на грудь чернота и давит так, что тяжело, почти невозможно вздохнуть. Тьма переливается нефтью прямо у глаз и кажется, что смотришь в самый глубокий омут, из которого не то что возврата нет, ничего человеческого там нет и никогда не было. Первозданный и бесконечный, так что сорвись душонка человеческая с краешка мысли, и будет падать в этот омут целую вечность.
Грузно осела мать-земля своим сырым, каменным чревом на впалую шахтерскую грудь. Тяжело распластала по твёрдому так, что треснули рёбра и вывернуло кость из руки наружу. Держит своей железной хваткой, как будто желая отомстить за то поругание, которым занимаются люди, вгрызаясь в чёрное её нутро.
Кто не знает, думает, быть может, что в глубине шахты совсем тихо, но это не так. Трещит понемногу уголь, всегда готов радостно ухнуть на незадачливого шахтера всей своей тяжелой тушей. Капнет где-то слезою вода. Тонко пищат извечные спутники человека – шустрые и слепые подземные крысы.
Карп тужится вздохнуть – ему зевнуть бы во всю прокуренную желтозубую пасть, да нет мочи. Давит на него чрево земли. Трещат его ребра. Кружится в голове.
— Ужо не выберусь! Не успеют ко мне добраться.
Подумал, и жалко ему стало. И детей своих жалко, и жену, которую уже давно забыл любить и лелеять, а скорее просто привык ежедневно уделять ей свою неизменную толику внимания, как будто голосливым часам с кукушкой.
И дел стало жалко недоделанных, которые, как водится, никогда полностью все не переделаешь и стоят они, глядя с укором на хозяина, как покосившийся крест на могиле когда-то юных и озорных начинаний. И родителей жалко, хотя они давно уже нырнули в черное тело земли, да так глубоко, что уже растворились в этой безмерной черноте целиком.
И даже, глупость какая, жалко стало Карпу новеньких ботинок, которые он с прищуром битый час мерил на промёрзлом рынке, пока толстая нерусская продавщица с руганью не сдалась и не уступил ему хорошо в цене.
Но больше всего ему вдруг стало жалко себя. Прокуренного и узкогрудого, всегда с вонючей сигаретой в зубах или горошиной насвая под языком, пьяного и дурного в праздники и дни получки, грубоватого и порой скупого, но всё же вполне приличного и незлого человека, который долгие годы стучал да стучал в чёрные груди земли, пока они не распахнулись и не засыпали его колкой горючей породой.
Лежит Карп, смотрит в чёрный омут, сипит раздробленной грудью. Уплывает он помалу куда-то вдаль, хоть и знает, что надо ему держать свою душу при себе, иначе выпьет её бездонная угольная тьма – не воротишь. Чтобы проще терпеть, начинает вспоминать всякое. Из детства своего шутки и заговоры, потом школа ему вспомнилось и училище. Потом опять его начало мягко сносить в бархатный водоворот, но вдруг прошёл по телу спазм, и Карп, с болью закашлявшись, снова пришёл в себя.
Решил тогда Карп, чтобы не околеть вот так, тихо и страшно, песни петь. Потому что всегда и во всём русскому человеку в песне отрада есть, и даже в канун самого распоследнего своего пути привычно нам так затянуть душевно, что даже сама смертушка, бывает, сядет, послушает, да так пригорюнится, что и про дело своё на время забудет.
Сипит Карп – петь он не может, пузырится у него на губах кровяная пена, похрустывают острые осколки внутри. Свистит в груди воздух, но всё равно подтягивает он тихонько. Мало-помалу увлёкся, стал с душой и пониманием выводить. Одну спел, вторую принялся. Вторую кончил – третья уже на уста ложится. Пел он вначале что-то народное. Потом пошёл про нелёгкую жизнь шахтёрскую петь.
Шахтёрская, горькая доля…
Фитиль в моей лампе погас…
Крутая Мария, доколе
Ты будешь могилой для нас?
Пел он горькие слова знакомые издавна и наворачивались на глаза слёзы. Потом спел песню, которой его матушка любимая в самом раннем детстве перед сном часто баюкала, и вдруг слышит, как будто подпевает ему кто-то.
Голову повернуть Карп не мог, но краем глаза внезапно он как будто объял рядом что-то тёмное. Забился в виске на секунду страх и тут же отхлынул, потому что и так он лежал уже раздавленный и жить-то осталось всего ничего. Поэтому он лишь всхлипнул, завращал глазами и продолжил петь.
Поёт и слышит: точно кто-то рядом тоненько за ним выводит. Долго пел Карп, сколько мог, а потом у него совсем во рту пересохло, губы растрескались, он закрыл глаза и замолчал усталый.
Карп лежал, плавая в чёрном, а потом кожей почуял, как кто-то склоняется над ним. Сухая, тёплая рука погладила его по волосам, а потом исчезла. Раздался тихий и тонкий жестяной звук, Карп снова почуял присутствие и в губы ему ткнулось горлышко бутылки. Он полез в него сухим, как солома, языком, прошёлся по стеклянному краешку и ощутил едкий и освежающий травяной привкус.
Горлышко ткнулось, звякнул ему о зубы и в пересохшую песочницу рта хлынуло что-то тягучее и огненное, настоянное на каких-то неизвестных травах или кореньях. Отпрянув, неизвестный дал обожжённому горлу Карпа наполниться всхлипом, а затем снова влил жидкое пламя ему внутрь.
Всё поплыло в голове, но уже не так, как недавно, когда Карп ронял последние крохи своего естества в бездонное чёрное небо. Его завертело, приподняло и вновь опустило в то же расплющенное о камень тело, только теперь боль стала гораздо слабее. Боль вытащила когти из руки, перестала царапать грудь и свернулась там, почти как мурлыкающая кошка. В нём появилась способность открыть глаза. Карп вновь вынырнул в антрацитовую тьму, переливающуюся перед лицом, да так, что чуть не ухнул опять в бескрайнюю бездну.
Еле удержался. Вернулся в себя. С трудом остановив карусель внутри, Карп постарался не смотреть пристально на угольную тьму перед собой, но она так притягивала, что он часто-часто заморгал. Передохнув, прошептал скованным голосом сипло «спасибо!».
Сухая рука вновь погладила его по голове. Бутылка с живительным напитком мягко ткнулась в его губы, и он с благодарностью хлебнул из неё и пил бы снова и снова, но невидимая рука отняла флягу от губ. Карп прокашлялся и уже отчётливее попытался поблагодарить незнакомца, но сухие пальцы легли ему на губы.
— Ты спой лучше. Чего зря болтать? Спой ещё ту колыбельную, что матка тебе пела. Ужо красиво!
Карп очень удивился, откуда его нежданный собеседник знает про колыбельную, но смекнул, что дело тут особое и запел потихоньку. Поёт он, а незнакомец вслед тихонько тянет – слова ему как будто бы ведомы.
Стал Карп один глаз набок таращить, чтобы хоть краешком увидеть, кто это ему целебное питьё давал; кто заветные слова старинные знает. Успел видеть лишь седую бороду, да глаз один, такой чёрный и страшный, что вмиг у Карпа в голове замело метелицей и он от греха подальше зажмурился он.
А тот, страшный, наклонился над ним и дыхнул в лицо укором:
— Неча таращиться! Ишь, шустрый какой! Твоё дело теперь петь. Пой сколько сил станет, да смотри не засни. Сдюжишь, авось твоё счастье — дождёшься ты помощи.
Затем влил Карпу в рот остаток зелья и отпрянул.
Что оставалось делать? Закрыл он на всякий случай глаза покрепче – чтобы больше страшного незнакомца ненароком не увидеть, и стал петь. Пел долго, одну за другой все знакомые песни. Самые старинные, почти забытые вспоминал, чтобы не уснуть. И время от времени ему вторил тихий голос.
Не стало сил совсем, ни голоса. Рот как песком полон. Захлебнулся Карп несколько раз, вскрикнул от боли в крошеве рёбер, но превозмогая всё тянул, что духу осталось, песню про Марию Крутую, пока не провалился он в недоброе чёрное небо, переливающееся как невиданный драгоценный камень. И вертел его тёмный поток, бросая как талая вода лучину. Кружило и всасывало до тех пор, пока не растаял он без остатку в густой, вязкой жиже.
Выплывал Карп мучительно и долго. Вливалось сквозь бессмысленно распяленные глаза в него белое. Как глупые птицы долдонили на незнакомом языке какие-то мятые образы. Что-то делали с ним, а что и не понять. Потом ему стало очень больно. Так, что просто невмоготу. И что-то полилось из него наружу и потоком вынесло семя сознания. Тогда Карп осознал, что это он вопит от боли в изломанной руке, которую безжалостно терзает костоправ.
— Хорош тебе голосить! Не то дело как ты в шахте придавленный заливался, а теперь орёшь, как баба, прямо и сказать стыдно.
Доктор закончил мучить его руку и стал ловко и быстро пеленать тёплым и мокрым бинтом. К тому времени, когда он закончил, Карп понемногу выкарабкался из всё ещё липко хватавшегося за него чёрного неба в Божий мир.
Доктор щёлкнул ампулой, набрал шприц. Наклонился над Карпом сделать ему укол. Затем пытливо глянул ему в лицо и прищёлкнул языком:
— Молодец, шахтёр. Здорово придумал — песню петь. Благодаря твои песням, тебя и нашли. Так бы может дольше искали бы, так уже и не выбрался. А как заливался-то громко, говорят! И откуда только сил и дыхания хватило? Ничего не скажешь – артист!
Но Карп уже не слушал доктора. Лекарство поедало боль и ему становилось тепло. Постепенно он провалился в глубокий и светлый сон. Снилось ему детство, ещё здоровая и совсем молодая мать и снег, сине-белый на ярком солнце. Карп верещал, барахтаясь в снегу – он свалился с санок. А мать хотела бы его пожурить, но ей самой было так весело, что она упёрла руки в полушубок и белозубо захохотала в безмятежное синее небо.
И так от этого смеха и от этого неба становилось легко и славно на душе, что Карп почти не обратил внимания на ворона, который сидел на яблоне рядом и умно разглядывал его, мальчишку, невероятно глубоким и страшным чёрным глазом.
Источник: https://www.facebook.com/bodrijar/posts/190833528521314
