12 января 2020 г.
Героиней своего репортажа о сегодняшнем Донецке я выбрала девушку, разливающую духи. Представьте город, в котором встало производство, и по утрам город больше не пахнет привычно заводами. В котором радуются чему-то простому, но из последних сил. И вот на сцену выходит девушка с пышными волосами и внешностью Николь Кидман.
Она едет на Украину, выстаивает очереди в серой зоне, проходит блок-посты, паспортные контроли. И там — на той чужой территории покупает духи. Один флакон или два. В дороге она принюхивается к ним и раскладывает запах — пачули? Ваниль? Табак? Ладан?
Она привозит духи в Донецк и разливает его по пузырькам — 15 мл, 10 или 5, если вы совсем бедны. Женщины, которые больше не могут покупать ароматы флаконами, расхватывает эти отливанты — так называются пузырьки. Потому что даже в бедности, когда ближайшая мечта — накопить на сапоги — все равно хочется оставаться женщиной. Подарить себе маленькую радость — отливант. Настоящий аромат.
Когда пришла война, у девушки появилось хобби — выходить в город и нюхать чем пахнут люди. У радости есть запах. У горя тоже есть запах. У войны запах есть. У застоя — есть, самый тяжелый.
⁃ Вы чувствуете запах ладана в этом аромате? — спрашивает она меня. — Ванили? Цитрус чувствуете? «Сады Нила» Hermès — мой любимый запах. Вы чувствуете в нем запах Путиловского леса? В нем распускаются желтые фиалки, и мы с папой идём по тропинке на его шахту? Вы чувствуете в этом запахе сандал? Зелёный чай? Вы чувствуете в Донецке запах войны?
Мы заходим в дом девушки — на Путиловке. Она тут больше не живет. Дома у неё нет. Там дальше — Путиловский лес, он заминирован. Шахта затоплена. В квартире холоднее, чем на улице.
⁃ Здесь больше не пахнет домом, — говорит она, принюхиваясь.
В эту квартиру прилетел снаряд. Отец девушки накануне начал часто выходить на балкон — с той стороны, откуда стреляли. С балкона он видел конец — своей жизни, своего города, и хотел уйти. Снаряд наконец прилетел в его кровать. Но он как назло встал раньше обычного. Снаряд его не задел. Но пробил семейные альбомы, аккуратно выковыряв лицо умершего сына и засыпав портрет жены бетонной пылью. Тогда он позвонил девушке — своей дочке, ласково поговорил с ней и повесился сам. На балконе.
⁃ Может быть, так тоскливо от того, что больше по городу не ходят люди, которые должны были жить? — предполагает она.
Иногда она достаёт с полки флакон духов своей матери — там их на донышке. Затягивается и вспоминает ее. У матери остановилось сердце, когда началась война.
Духи на распив — прекрасный способ показать России, что происходит в Донецке, чем пожертвовали люди и что у них было отнято войной. На флаконе духов разливальщица зарабатывает тысячу рублей. Это — деньги. У неё больше нет дома, нет работы, нет родителей, нет денег на здоровые продукты. Но есть радость, которую она дарит женщинам — ароматы.
⁃ Вы чувствуете в этом аромате ирис? — спрашивает девушка с лицом Николь Кидман, выставляя передо мной пузырьки. — А в этом — пудру? Какие хотите понюхать — Van Cleef — “Neroli Amara”, Tom Ford, Guerlain? Вы чувствуете, как пахнет розой — этот запах раскроется летом. Только прысните его на разгоряченное тело. «Сады Нила» — сосны, фиалки, Путиловка. Вы чувствуете запах Донецка?
Духи на распив — лучше историю сегодняшнего Донецка и не рассказать.
Источник: https://www.facebook.com/photo.php?fbid=2886991221337234&set=a.325743500795365&type=3&theater
( из Telegram-канала «Marina Akhmedova» 11 января 2020 г., 17:18 )
Сегодня в Донецке журналисту сложно найти сюжеты. Тому журналисту, который не обслуживает линию власти. И тому, который не оппозиционер своей стране — России.
Во время активной войны тут было много сюжетов и историй. Они встречались на каждом шагу. Сейчас, когда началась самая тяжелая стадия войны, ты понимаешь что происходит, но не находишь людей и сюжеты, через которые можно происходящее показать. Сегодня — время колонок и аналитических заметок о Донбассе. Сегодня можно взять почти каждого жителя и рассказать о его бедности и тоске. Но и не знаешь, кого именно взять.
Жить стало тяжелей. Жить стало бедней. Людей заела тоска. И тебе говорят — «В самой бедной провинции России, человек может пойти и взять в крайнем случае кредит. Да, это неправильно брать кредит по бедности, но тебя греет хотя бы мысль о том, что такая возможность есть. А у нас ее нет. Сколько ни работай, больше денег не будет. Потому что промышленность встала, работы нет. Банки не работают. А мы поняли, что для всего мира мы — те самые допустимые потери. Мы перестали мечтать. То, что для вас — достижимая цель, для нас недостижимая мечта».
При этом какая-то прослойка общества живет ощутимо хорошо. На фоне всеобщей бедноты. Говорят, что это — люди, получившие должности и зарплаты от правящего клана. Далеко не самые профессиональные и не самые благородные люди. Но так обычно и бывает при клановости.
Да, только что приехавшему потребуется время на то, чтобы войти в эти тоскливые волны здешней жизни, освоиться в них и начать замечать жизнь. И, наконец, понять, отчего тебя охватывает такая грусть и апатия тут. А это из-за того, что по улицам должны ходить, но не ходят люди, забранные войной. Можно смотреть через оконное стекло на серый город, в котором идёт дождь, и представлять тени всех тех, кто должен был жить и ходить по этим дорожкам, но остался на поле боя или сражённый осколком в своём доме, или умершей от гипертонического криза, хотя в запасе было ещё лет 20.
Эта тоска — от осознания, что город не дышит, не торгует, не развивается, ему перекрыли дыхание. Его никуда не взяли, не оценив его подвиг. Его используют как разменную монету в международных переговорах. Люди все это прекрасно понимают, и себя преданными осознают. Но жизнь все-таки идёт своим чередом. Жизнь без большой мечты. Сюда не едут больше журналисты, и сюжеты находятся с трудом. Но все же они приходят к тому, кто не оставляет попыток найти…
