Привыкнув обзывать у себя нацистами и фашистами правых радикалов, верхи западного общества, в отличие от низов, свято верящих в фашистскую сущность партий Орбана, Ле Пен, «Альтернативы для Германии» или президента Трампа, прекрасно знают, что современные крайние правые — националисты, консерваторы, защитники семейных ценностей и традиционных религий — кто угодно, но только не фашисты и не нацисты.У них отсутствует родовая черта фашистских (всех цветов и оттенков) режимов — превращение системы управления государством в террористическую диктатуру. Поскольку в Европе знали, что на Украине к власти пришли националисты (полный спектр, от весьма умеренных до суперрадикальных), сторонники возвращения к истокам, к «традиционным украинским ценностям», они их и рассматривали как аналог европейских крайних правых, долгое время считая, что критики режима преувеличивают значение отдельных эксцессов, а также подозревая Россию в использовании европейской франшизы, определения правых радикалов как фашистов в политических интересах.

Украина, как и многие государства Азии, Африки, Латинской Америки, находится на обочине цивилизации, поэтому нацизм носит там традиционные формы. Причём формы, присущие в 30-е годы прошлого века не германскому или итальянскому фашизму, которые носили промышленный характер и интересовались рынками сбыта, колониями, жизненным пространством, а румынскому или польскому аграрному фашизму, опиравшемуся на «историческую память», вышиванки, свистульки, национальные традиции и идею переведения инородцев в разряд политически неполноценных, лишённых собственности на землю батраков, полностью зависимых от местных хозяев. Характерно, что в обеих странах (Польше и Румынии) такой поход практиковался не только к русским, украинцам, белорусам и бессарабским молдаванам, но и проживавшим там на постоянной основе этническим немцам.

Современный европейский или американский (цивилизованный) фашизм, стремление к которому, кстати, характерно также для 3-5% населения России, не имеет ничего общего ни с правой идеей в целом, ни с национализмом в частности. Его не случайно называют либерал-фашизмом, подчёркивая его смешанный неклассический характер. Собственно, его правильнее было бы назвать не либерал-фашизмом, но либеральной формой тоталитаризма, поскольку на деле классический фашизм — правая националистическая террористическая диктатура — правый тоталитаризм, точно так же, как большевизм, маоизм, троцкизм — разновидности левого тоталитаризма — террористических классовых диктатур. Фашисты так же имеют мало общего с современными правыми националистами, как большевики не только с еврокоммунистами, но даже с классической КПСС, которая совершила переход от классовой «диктатуры пролетариата» к «общенародному государству» и последние десятилетия управляла хоть и не классическими парламентскими, но относительно демократическими и совсем не террористическими методами.

Очевидно, термин «либерал-фашизм» возник в России (а возник он именно России), во-первых, как реакция на изобретённый либералами 90-х термин «коммуно-фашизм», а во-вторых, как фиксация перехода к террористическим методам управления именно элит буржуазных государств, защищающих интересы финансового капитала. В этом отношении формально работала формула Георгия Димитрова, квалифицировавшая фашизм как открытую террористическую диктатуру наиболее реакционных слоёв именно финансового капитала. Разница заключалась в том, что классические либералы времён Димитрова представляли центр (от левого центра до правого центра) и вполне справлялись с управлением при помощи традиционной парламентской демократии. Невозможность получения и/или удержания власти демократическим путём в 30-е годы прошлого века ощущали именно крайние правые (в основном националисты и совсем уж правые консерваторы-традиционалисты).

Нынешние правые пользуются в Европе и США широкой общественной поддержкой, а потребность в террористической диктатуре, в непарламентских методах сохранения своего политического господства испытывают именно либералы. Поэтому в России угроза либерал-фашизма (за неимением более точного термина мы именно так будем называть это явление) практически не ощущается, в отличие от стран Запада, где правые давно бы уже получили власть, если бы не непарламентские методы борьбы, применяемые либералами. Это пока не концлагеря, но уже шельмование в прессе, запреты на профессию, подавление свободы слова, если это слово не вписывается в либеральную концепцию мироустройства, — в общем, всё то, что испытали на себе евреи Рейха до «Хрустальной ночи». Вытеснение евреев из политической и экономической жизни, а также из страны сменилось в Германии массовыми арестами и заключением в концлагеря только начиная с «Хрустальной ночи» (9-10 ноября 1938 года), а массовое уничтожение началось лишь после конференции Ванзее (20 января 1942 года).

Так что либеральный фашизм пока не успел в своих странах превзойти по уровню террористичности классический правый фашизм, в этом просто не было необходимости (кстати, диктатура Муссолини в Италии тоже до начала Второй мировой войны была умеренно-террористической), зато на внешней арене он оказался значительно более кровавым. Страны, подвергшиеся в последние два десятилетия либерал-фашистской агрессии Запада (Сербия, Ливия, Ирак, Сирия, Афганистан, Украина, постсоветское пространство в целом и т.д.), потеряли уже больше людей, чем общие потери человечества во Второй мировой войне. И экономики их разрушены сильнее, чем были разрушены самые пострадавшие во Второй мировой войне экономики.

Однако ситуация в США, где вначале, в январе-марте 2017 года, была совершена попытка соросовского майдана — де факто государственного переворота, имевшая целью не допустить в Белый дом законно избранного президента, — а затем около двух лет продолжалась соросовско-клинтоновская попытка организации импичмента, показала, что и в самих странах Запада либеральный фашизм, чувствуя угрозу потери власти, готов идти до конца, ломая, если есть такая возможность, демократические институты и переходя к прямому террористическому правлению. Напомню, что лозунги американских противников Трампа ничем не отличались от лозунгов украинского Майдана. Американские либералы, забыв свою толерантность, отказывали оппонентам в праве на мнение, праве на политическую деятельность и в конечном счёте в праве на жизнь. Именно с того времени американские эксперты и политики заговорили о расколе общества, более сильном, чем при Линкольне накануне Первой Гражданской войны, и о высокой опасности Второй Гражданской войны в США из-за раскола общества и элит, спровоцированного не желавшими терять власть либеральными глобалистами.
Причина возникновения актуального либерального фашизма действительно та же, что и причина возникновения право-националистического фашизма прошлого века. Тогда консервативные правительства основных буржуазных государств в результате развернувшегося в 30-е годы системного кризиса (Великая депрессия 1929-1939 годов) утратили возможность управлять в рамках сложившейся в конце XIX — начале ХХ века системы. При этом, ощущая лево-коммунистическую опасность и преувеличивая возможность повторения в Европе феномена русского большевизма, они не были готовы ни к каким реформам и не собирались передавать власть даже более умеренным буржуазным партиям. Будучи полностью дискредитированы, они решились на удержание власти путём террористической диктатуры. В результате фашистские и полуфашистские диктаторские режимы установились в большинстве стран Европы.