Как по нотам. Интервью с пианисткой Валентиной Лисицей не только о музыке

— Недавно Владимир Соловьёв в одной из программ сказал, что русские — это новые евреи. Вы сталкивались с русофобией?

— Русофобия — это антисемитизм наоборот. Антисемитизм — это явление, которое сегодня характерно нижним слоям общества. Антисемитизм был всегда и есть по-прежнему, но он находится в низших массах. Это мнение маленьких людей, которые считают, что евреи всё заполонили. А наверху, в элите, даже если есть антисемитизм, то об этом не принято говорить, это дурно характеризует говорящего. А русофобия — это как раз наоборот. Элита готова быть русофобской, а простой народ прекрасно относится к русским.

О нарядах и композиторах

— Ваша мать — закройщица. В доме всегда пели гимны красоте. Рюши, пуговицы, царство тканей. Расскажите о том, как Вы выбираете себе концертные платья.

— Платье должно быть компактным. Стараюсь покупать такие платья, которые можно стирать и не надо сдавать в химчистку. Это такой профессиональный подход. Платье — это униформа, она «горит». Можно купить любое дорогое брендовое платье, но оно через десять-двадцать выходов на сцену придёт в негодность. Платья сгорают от пота, жары и стирки. Любимые цвета концертных платьев — красный и чёрный.

— Как мама оценивает Ваши концертные платья? Её всё устраивает в облике дочери?

— Ей всегда хочется побольше блёсток и побольше рюшей. Мама хочет, чтобы было красиво, а я хочу, чтобы было удобно. Мама потребляет телевидение 24 часа в сутки, мама видит Киркорова. У мамы постоянный комплекс, что я недостаточно разодета, она считает, что я с помощью одежды должна себя показывать. Маме хочется меня переодеть. Когда я добралась до вершины, у меня какое-то время было полное отторжение красивых платьев. Расскажу Вам историю пианистки Марты Аргерих. Из неё в своё время сделали первую секс-икону фортепианной музыки. Ей так чувственно снимали, что казалось, она играет и бьётся в оргазме. Её продавали. Она была очень красивой. Марта после того, что с ней сделали, прославилась тем, что носит платья, как халаты, редко моет голову, от неё резко пахнет потом. У меня было такое же ощущение, когда меня начали продавать. Я не должна никого соблазнять, я должна играть. Сейчас в эпоху Instagram многие пианистки оголяются: одна показывает спину до копчика, другая — грудь, третья — ноги. Самая любимая музыка не содержит секса. Рахманинов — это про любовь, про чувство, но не про размножение. Или Чайковский! Начинают порою копаться в его биографии, а ведь это глупо — соединять биографию композитора и музыку.

О Донецке

— Донецк — это город, в который приезжают немногие артисты мирового уровня. Ездил Кобзон, но он наш. Для человека, у которого есть мировое имя, поездка в Донецк сопряжена со сложностями. Попасть на «Миротворец» — это самое малое, что ждёт решившегося.

— Для меня донецкая публика уникальна. Я не знаю, с чем это связано, возможно, что и с войной. Мои концерты здесь для людей не являются развлечением. Даже неважно, что мне говорят люди. Порою мне рассказывают истории о том, как музыка лечит. То, что я ощущаю в Донецке, так это то, что моя музыка действительно нужна. Она и правда залечивает душевные раны каждого. Когда я катаюсь по всему миру, я тоже встречаю таких зрителей, но это единичные случаи.

— Я видела, как люди плакали на Вашем концерте, я и сама плакала.

— Я чувствую это. Тот концерт, который я недавно играла в Донецке, я ведь его играла сотни раз. И никогда он не звучал так, как прозвучал в донецкой филармонии. Я его никогда так не осознавала. От публики идёт энергия. Я должна сказать, что донецкий симфонический оркестр состоит из героев. Им надо медали давать! Никакой профессиональный оркестр за самые большие зарплаты не выдержал был такое! То, как их заваливают работой… Даже мне было сложно, хотя я стойкий солдат. Нам накидали такую насыщенную программу, что нормальному оркестру для этого нужен месяц, а не неделя, как в случае с донецкими музыкантами.

— Ваш любимый композитор?

— Рахманинов! Сейчас я много играю Бетховена, сейчас он созвучен мне, моим внутренним состояниям и жизни моего народа. Это и тревога, и борьба, и преодоление.

Вопрос, который я всем задаю лишь потому, что на него до сих пор нет ответа

— Пять лет идёт война, пять лет подряд люди сидят в разных окопах, смотрят друг на друга в прицел, ненавидят друг друга. Мы ненавидим их, они ненавидят нас. У нас своя правда, у них своя. Каждый день войны — это новые и новые жертвы… Когда-нибудь мы сможем пусть не любить друг друга, но хотя бы перестать ненавидеть? Как Вы считаете?

— От животных нас отличает именно чувство ненависти. Волки напали на стадо коров и съели телёнка, корова не думает о том, что надо отомстить волкам.

— Но мы же не телята. У зверей это пищевая цепочка, а не война. Звери убивают ради еды или территории.

— Да, у зверей нет лозунга «Ты убил моего сына, за это я убью твоего сына»! Я думаю, что война — это как буря на море. Конечно, я упрощаю. В какой-то момент это должно сойти на нет. Особенно, если это не подкармливается извне, но в нашем случае, конечно, подкармливается. И подкармливается с обеих сторон, к сожалению. Обычно, что объединяет людей в таких случаях, это куда большее несчастье, которое происходит и затрагивает обе стороны. Но не ждать же нам катаклизма, который извне объединит наши народы?! Прежде всего, надо помнить, мы соседи, мы не можем дрейфовать, мы друг от друга никуда не денемся. Ни Россия от Украины не улетит, ни Украина от России. Много крови пролито, много крови между нами. Люди проливали кровь всегда. Вспомните, что происходило в Руанде. Когда произошло массовое убийство руандийских тутси местными хуту. «Мои соседи пришли, отрезали голову моему мужу, убили моего ребёнка и изнасиловали меня. Они — мои соседи, они по-прежнему здесь живут». Я читала интервью этой женщины. Она их простила!