17 июня 2020 г.
Срывая относительно свежий педикюр, царапая пятки, отбивая пальцы, спотыкаясь о камни, не разбирая, где трава, а где голая, сырая после утреннего дождя земля, Вера бежала за детьми. У близнецов это получалось лучше, в школе они были в беге первыми; только в беге, только в нем.
– Я сказала «отпусти»! – кричала Вера, срывая голос, с утра и так уж ослабленный некоторым, хм, похмельем, – отпустите ее немедленно!
Алекс и Леон продолжали бежать, на бегу им как-то удавалось одновременно четырьмя руками держать извивающееся, зеленое, яркое. Близнецам вообще часто удается делать синхронно то, что делать синхронно невозможно, включая плохие поступки.
Вдруг Вера останавливается, и, внезапно найдя рабочую угрозу, выловив ее из недр сознания, набирает в легкие весь вмещающийся в них воздух, даже больше, легкие растягиваются, она, на пределе собственной громкости, кричит:
– Приедем в город – отберу плейстейшн!
Угроза срабатывает. Леон останавливается первым. Зеленое извивающееся остается у него в руках, Алекс ослабил хватку, выпустив животное. Леон на некоторое время хватку, наоборот, усилил, продолжая сжимать его пальцами в тех местах, где у человека подмышки. Ящерица беспомощно вращает головой, лапами и длинным серо-зеленым хвостом одновременно, ее жабры ритмично надуваются и сдуваются, больше-меньше-больше-меньше в ритме адского сердцебиения, которое Леон, кстати, слышит. Скорее всего, это игуана – флуоресцентно зеленая, почти светящаяся на фоне остальной растительности, камней, дороги, детских шорт, остальных людей и гор.
Вера подошла чуть ближе, однако – чуть. Инстинкт подсказывал, что следует дать преступнику спокойно, ключевое слово «спокойно», положить оружие на землю. То есть, животное на землю. Леон, тем временем, медлил, маленькая свинья.
– Я тебе с-сказала, – угрожающе прошипела Вера, – приедем в город – отберу плейстейшн. Я тебе клянусь, – хриплым похмельным басом добавила она.
Вокруг стали собираться люди, кто-то снимал действо на телефон. Со всех сторон шуршали слова и фразы: «нет, ну а что он с ней делает? Ничего же», «Пацан аккуратно держит», «Да какое аккуратно, ты видишь, как она испугалась? Видишь, сердце выскакивает? Смотри, под шкуркой все двигается!», «Жабры, жабры, смотри как дышит», «Пацан, отпусти зверя, что он тебе сделал?», «Фу, мерзкая какая!», «Да че мерзкая? Симпатичная!» и так далее.
Окруженный плотным кольцом соотечественников с телефонами, всерьез напуганный угрозой остаться без плейстейшн, Леон выпускает ящерку. Дематериализовывается она, конечно, мгновенно. Глубоко вздохнув, близнецы идут в сторону палаток.
– Если я еще раз, – начала было Вера, но, не закончив, махнула рукой. Нужно было найти где-то силы делать, а не говорить, то есть, в данном случае, продать-таки эту чертову плейстейшн после первого же обещания. Хотя «наш папа» будет против. «Наш папа» ее дарил.
Однако же, вечерело, народ доставал бухло, готовил еду, рядом жарили сосиски, ими активно пахло. Вера открыла холодильник – проинспектировать остатки еды. В этой позе – в позе человека, открывающего сундук – ее нашел совершенно бухой Антон.
– Вера, ты чего здесь? Мы ж вас звали, – Антон уселся на мокрую землю драными шортами.
«Точно. Они нас звали» – вспомнила Вера.
– Выпить, кстати, у меня нет. Вообще, – сказала вслух.
Антон устало махнул рукой.
– Я тебя умоляю.
– Нехорошо как-то.
– Я тебя умоляю, – повторил Антон, – помоги нам сделать так, чтобы мы это бухло назад не везли.
– А что, есть риск?
– Хм! – Антон задумался, был ли риск. В очередной раз подтвердил сам себе, что риск был, но небольшой. Больше ничего не ответил.
Скарлетт остановилась у ствола громадного клена – там, где корни его погружались в мокрую желтую жижу. Сердце уже не билось так сильно и невыносимо громко, она постояла немного всеми своими четырьмя, постепенно утопающими в песке при неподвижном стояньи лапами, затем развернулась головой к корню Картера, давно и нечаянно сплетенному с чем-то мертвым, черным, гнилым, высунула язык, съела муху, еще раз охватила взглядом все это, все: камешки, гнилые травинки, палые прошлогодние листья, все, что окружало корень, затем подошла к нему чуть ближе и исчезла. Только хвост… впрочем, и он исчез. Долю секунды воздух вокруг корня Картера вибрировал от ее дыхания, языка, сердца, жабр, хвоста, а потом все. Снова тихо, как в гробу.
Дима Левченко, с утра под шофе, от нечего делать бродил по стоянкам. Сначала был у поэтов, поэты были в первой половине дня, когда все спят – обычно на поэтов мало кто ходит. Однако Левченко проснулся зачем-то рано, все еще отдыхали – собственно, почему бы в этой ситуации не сходить к поэтам. Поэты, кстати, были говно, кроме Гальпера. Но Гальпер тихо читал. Почему нормальный поэт всегда так тихо читает? Метрах в десяти от третьей сцены кто-то устроил выставку. Выставка тоже была не очень, но он видел, что пару работ купили. Затем лупанул дождь, они принялись спасать картины и куда-то делись. В голове тяжелело. В принципе, не очень-то он и пьян был – встал в девять, рядом кто-то пил с вчера. И он даже помнит, кто: высокий мужик по прозвищу Харитон, выросшему, вероятно, из фамилии Харитонов; Серж Гвоздь, толстая Маша Югославская, у которой пара хороших песен, и какие-то муж с женой, которые ушли сразу же, будто от него, будто он, Левченко, с бодуна так страшен.
Харитон собирался спать, бухло у него заканчивалось, а со стороны пока не несли. В принципе, Левченко тоже мог вернуться и поспать, но фестиваль «Джетлаг» бывает раз в год, глупо спать в эти три безумных дня, глупо. Спать надо потом, дома, но дома спать тоже не получится. Думать было неожиданно не больно. Левченко вообще все было не больно, он к себе давно уже не прислушивался. Если вообще когда-нибудь.
После выставки он вернулся мокрый, завалился в палатку и все-таки часа полтора поспал. Похмелье не уходило, что-то беспокоило. С кем он вечер-то вчерашний провел? Очень может быть – с тем же Харитоном, по крайней мере, Левченко не помнит, чтобы ходил куда-то далеко. Или ходил? Сколько промилле у него в крови? Что за странные фантазии? Кто вчера рассказал ему эту хрень? Помнил Левченко лишь голос над своим ухом. Чей-то пьяный и, несомненно, мужской. Они тогда говорили о том, насколько Левченко одинок. Самая идиотская тема из всех возможных.
– Эти вот люблю не люблю, хочу не хочу, это все би эс, – говорил голос, – есть ты, и есть еще кто-то, и ты смотришь на него, или на нее, и понимаешь, что это человек твой. Что вы – это вы. Ну, я не знаю, как еще сказать, – бубнил голос, – и не надо искать, не надо ждать больше. То есть, ждать иногда, конечно, надо, но это не то ожидание, не судорожное, не истерическое, ты просто ждешь, когда она вернется, чтобы… Ты не гей, нет? – поступил неожиданный вопрос.
– Не гей, – удивленно и спокойно отвечал Левченко.
– Ну все правильно, – удовлетворенно продолжил голос, – значит, ждешь, когда она вернется, чтобы… ну, чтобы что-то. Чтобы целовать ее в ухо.
Где-то рядом пели Цоя.
– Чтобы дать ей пельменей. Чтобы отвести в ресторан, в кино. Чтобы трахнуть на подоконнике.
Левченко вспомнил, что у него нет подоконников. То есть – есть, но узкие. Не развернешься. Он тоже что-то говорил в ответ, что-то вроде того, что он, в общем-то, и не ждет, тем более, не ждет судорожно, к нему вообще неприменимо это странное слово, он живет, спокойно и честно, то есть, настолько честно и спокойно, насколько может, и, в общем, это, конечно, хорошо, что ты ждешь кого-то, чтобы отвести в ресторан, или, там, ну… в ухо и так далее, но его, Левченко, все устраивает.
Обладателя голоса, кстати, тоже все устраивало в Левченко, он особо ни на чем не настаивал. Однако сказал:
– Ты можешь проверить.
– Что проверить?
– Как это работает. А это работает, – немного помолчав, добавил голос, – Ты проходишь лагерь до конца, затем ну, может, фит семьдесят. Сворачиваешь налево. Этот клен ты ни с чем не перепутаешь.
– И что дальше?
– Дальше ты подходишь к этому клену в месте, где корни идут к воде, место такое там одно. У этих корней ты… хорошо посвети на землю – могут быть гадюки, кто-то жаловался. Я сам не сталкивался, но говорили, что могут быть. Ну, фонарь-то возьми, конечно. Проверяешь гадюк, садишься на колени, голову тоже вниз, к земле. Наман пранамасана, поза молящегося, погугли, там есть рисунки, как правильно сесть.
– Ну, и?
– И говоришь вслух, необязательно громко, они все слышат. Три слова. Помоги. Мне. Рептилия, – затем голос отвернул голову, из которой проистекал, и крикнул кому-то «Женя! А дай водяры!».
Или что? Или это приснилось с пьяных глаз? Левченко сидел, облокотившись о дерево и делал вид, что смотрит на соседскую пьянку, действующие лица которой постепенно сменились. Стемнело, кстати. Харитонов ушел на чей-то концерт. У толстой Маши у самой был концерт, интересно, она вообще спала сегодня? Какие-то люди, Антон откуда ни возьмись, он давно же не ездил, Вера. Это что, все Нью-Йорк-Нью-Джерси? Нет, кто-то говорит «Коннектикут».
Оказалось, он протрезвел. Второй раз возле дерева нечаянно отрубился поспать – вот как надо. Рядом кто-то присаживался все время, пил, Левченко не обращал внимания. Пошел в палатку, взял воды, чистой воды, убедился в том, что она была. Неожиданно понял необходимость воды, раньше как-то не задумывался.
– Знаешь, – говорит Антон какому-то мужику справа, – чем ужасны белые женщины? – и, не дожидаясь ответа, дает его самостийно: – У них нет жоп.
– А где Дима Левченко, там, возле дерева сидел все время? – вдруг спрашивает в темноте тот, другой.
– Отходил к палатке своей, воды попить.
– О май гааад. Кто-то пьет воду аш два о на Джетлаге? Кстати, ты коньяк будешь?
Где-то далеко взмывает вверх летучая мышь, за ней другая. Черное на черном.
Бенисио оглядел собравшихся. Их было много, выглядели они… неплохо, учитывая момент. Большие и маленькие головы, серые, желтые, зеленые, все глядят на него вертикальными своими зрачками. Скарлетт, как всегда, выделяется на их фоне, светится зеленоватым. Ночь темна!
– Надеюсь, можно начинать, – Бенисио высунул язык, сигнализируя об окончании общения, не связанного с темой митинга. Собравшиеся притихли, точнее, окаменели. Им следовало смотреть на жесты Бенисио. На его голову, лапы и длинный красно-зеленый хвост.
Вначале он поприветствовал всех собравшихся скуамата: гекконов, игуан, сцинков. Господ Прытких, анолисов, водяных драконов. Агам и гекконов токи. Четверых скалистых дьяволов. Коллег кольцехвостых. Попросил оказать особенное внимание двум хамелеонам, прибывшим издалека в эти прохладные для них края.
Левченко сначала просто шел. Не спеша, гулял по стоянкам. Куда глаза глядели. Половина ушла слушать чьи-то концерты. Вторая – намертво прилипла к мангалам, болтая, чокаясь бумажными стаканами с водкой, кто-то танцевал, кто-то кричал, люди веселились, плясали, пели, небо встало над этой оргией темно-синим овалом, ограниченным черными горами по периметру. Мирная долина (Peacefull valley) находилась как бы в кратере воображаемого вулкана, на самом деле – в серединке небольшого горного массива, на поросшем, как оазис в пустыне, травой плато, уже привычная для многих равнина посреди замкнутой цепи возвышенностей.
Глядя то на этот, коряво вырезанный детской рукой овал, то под ноги, то вперед – в испещренную чужими огнями тьму, Левченко думал о том, как он оказался один.
Лариска девушкой была гордой, не хотела размениваться на медяки. Совершенно к жизни не приученной. Когда стало плохо с деньгами, Левченко запил. Она не желала составить ему компанию. Ее бесило то, что он отрубается в туалете, а он искренне не мог понять, что же в этом плохого. Потом понял, когда как-то на вечеринке, когда он был уже без нее, в туалете отрубился кто-то другой. Она не могла найти работу, которую хотела, как и работать на той, которую предлагали. Мыть окна и полы она не желала. Подавать кофе – не умела. Его пример был для нее неавторитетен. Она не считала, что пойти чинить кондиционеры и успокоиться на этом – достойный выход. Отрицала тот очевидный для Димы факт, что все так живут. Он не мог ей этого доказать, его аргументы не работали. Учеников у нее было мало, русские не хотели специально учить детей родному языку, в основном считали, что он детворе не нужен, уж с преподавателем-то, по крайней мере, точно. Никак не могла получить лицензию учителя, и, странное дело – получила ее, как только ушла от него. Положа руку на сердце, он предполагал их разрыв с самого начала, внутренне он не был уверен, что эта женщина захочет быть с ним долго. Или вот взять Антона. Левченко вообще не понимал, что там у них произошло. Тамара молчала, говорил Антон, все время молчала как рыба, а затем вдруг собрала чемоданы и детей. По крайней мере, так говорил Антон. Что за манера – молчать о том, что тебе что-то не нравится, а затем резко собирать чемоданы? Тома как-то призналась, что он не давал ей ничего сказать. Никогда. Перебивал все время. Можно человека четырнадцать лет перебивать? С детьми получилось вообще печально – order of protection. Что-то там пьяный Антон таки учудил. Жизнерадостнее всех на их фоне выглядел Кузнецов, который, кстати, тоже был временно один. Четырежды женатый, трижды разведенный. Жена уехала домой в Баку, вроде бы в гости к родственникам. И не вернулась. Кузнецов погоревал и уверовал. Стал знакомиться в баптистской церкви. Кормить их всех, приючать. Кого-то внезапно выделил – длинную, худую Регинку. Между прочим, та уже жалуется подругам – “трудно жить со сломанным человеком, почти невозможно”.
Когда он уезжал, ему говорили – что-что, а это будет легко. Найти человека, с которым просто и классно жить – говорили, будет легко. Говорили – вас при любом раскладе сблизит причина, по которой вы здесь оказались. Так вот – вдруг сказал сам себе вслух Левченко: “буллщит это, а не причина”.
– Я собрал вас для того, чтобы объявить, – не разводя, так сказать, воды, Бенисио начал доносить в массы самое важное, – о конце любых магических взаимодействий между нами и людьми русского языка.
Собравшиеся молчали. Только розовый, сияющий в темноте младенческим нежным цветом юный Фараон высунул свой длинный язык.
– Благородный поступок женщины русского языка когда-то вызвал необходимость отблагодарить ее соплеменников. Новое поколение уже не помнит эту историю. Однако именно она стала причиной того, что мы стали посылать людям недостающих им людей.
Бенисио имел в виду спасение своего далекого предшественника, короля Брюса, из клюва цапли, уверенно присмотревшей его себе на завтрак. А спасла его женщина русского языка по имени Ксения, здесь же, в Мирной Долине, десять лет назад. Тем летом людей было так же много, как и сейчас – возможно, даже больше.
Мечтая уединиться, временно избавиться от пьяных толп и получить немного столь дефицитной в эти дни тишины, Ксения уселась на полотенце с книгой Пелевина неподалеку от корня Картера. Смело – вероятно, приняв Ксению за деталь окружающего ландшафта и будучи уверенной в том, что окей, пусть даже вполне живая, Ксения ее не тронет – тут не принято было обижать животных и те привыкли – цапля изловчилась и подхватила жирненького серо-зеленого геккона, умудрившись прочно взять его за самую шею. Сжав свою еду плотно обеими челюстями, птица ничуть не волновалась, что она вырвется – позиция была удачной. Голова торчала с одной стороны клюва, все остальное – с другой. Толстенький геккон беспомощно сучил лапками и вращал хвостом, каждую секунду она могла окончательно придушить его, получив, таким образом, завтрак, который вообще не сопротивляется – однако делать этого не спешила, расхаживая по берегу и продлевая приятное предвкушение.
– Ах ты дрянь! – неожиданно для самой себя сказала Ксения вслух. Как-то само вырвалось. Затем она бесшумно отложила книгу, столь же бесшумно поднялась с песка и медленно двинулась к прогуливающейся цапле, – А ну отпусти ящерку! – шептала Ксения, не рассчитывая, что ее услышит кто-либо, кроме нее самой. Цапля удивленно отошла от Ксении на метр, не выпуская добычу. Она, казалось, не понимала, в чем вообще дело. Ксения медленно двинулась в ее сторону. Цапля, основательно отвыкшая от того, что она вообще кому-то может быть здесь нужна, стала столь же медленно отходить. С ящерицей во рту, конечно. Некоторое время они двигались с одинаковой скоростью, сохраняя дистанцию, и Ксения продолжала наступать в надежде, что цапля выпустит ящерку просто от страха – ну, и улетит, пускай бы. Однако, когда девушка приблизилась на опасное расстояние, цапля взметнулась вверх, и лишь чудо, пожалуй, позволило Ксении ухватить ее за ногу. Освобожденный Брюс упал в песок с высоты четырех футов – испуганный до смерти и полузадушенный, но это-то как раз для Ксении победу и обозначило. Соплеменники выходили Брюса, до конца жизни он правил общиной скуамата Мирной Долины вполне успешно.
– До этого отношения с человеком у нас были натянутые, – продолжал Бенисио, – многие из нас погибли от крысиного яда, попали в зоопарки и клетки отдельных людей, мучаясь ради их развлечения. Лишь внешне мы оставили без внимания человека по имени Джим Моррисон, нагло объявившего себя нашим королем: мы сделали вид, что не понимаем этого, ничем не подтвержденного заявления, и нас оно не касается. Однако для нас, ведущих свой род от драконов – вознаградить поступок женщины русского языка стало делом чести. Кроме того, выражая благодарность лишь людям этого языка, мы оградили себя от необходимости коммуницировать с человеком в принципе, что всегда было делом нежелательным. Это была частная благодарность, частная услуга. И теперь я с облегчением объявляю, что мы прекращаем ее оказывать.
Собравшиеся молчали. Бенисио сделал паузу и продолжил.
– Мы зря старались. Людям не понравились наши подарки. Сначала они были счастливы, затем происходило нечто, чего наш народ никогда не сможет постичь. В итоге наши братья, вызвавшиеся сменить кожу на человеческую, возвращались к нам с лицами, полными непонимания, чего же на самом деле хотел этот… человек. Он плакал от одиночества, завывал, когда его никто не слышал, изнемогал от того, что рядом нет близкой, родной души – а когда мы, по его же просьбе, направляли к нему эту душу, созданную по его заказу с применением всех знаний, оставшихся от наших предков драконов – он был недоволен. Он кричал. Требовал каких-то денег. Некоторые даже били свою пару. Наше огромное счастье в том, что народ скуамата не может остаться без крова и тепла, если его выгонят из человеческого дома. Со своими соплеменниками, взятыми в пару, человек тоже так поступал – и они оказывались в куда худшей ситуации. Наши герои могли просто сменить кожу на врожденную и вернуться к нам. Их люди – не могли. У них не было драконьего гена. Мы выслушали множество историй, однако нам так и не удалось понять, чего же хочет человек на самом деле, когда он идет к нам. Когда он молит нас.
Мокрая трава под ногами стала выше, лужи длиннее, стоянки кончились. Левченко вдруг вспомнил странную историю своего друга Макса, который нашел – по крайней мере, он так кричал – свою половину здесь, на Джетлаге. Она была старше его лет на семь, кажется, и не говорила, сколько ей лет. Она вообще мало о себе рассказывала. Максу было плевать, что у нее нет документов, кричал «сделаем!», он не знал, откуда она взялась, просто села к нему в машину, когда фестиваль закончился. Никогда не проведывала свою старую квартиру в Нью-Джерси, никогда не забирала оттуда своих вещей, у нее как-то все само появлялось, или, может быть, Макс не знал, куда она ходит и где это все берет. Они сразу же решили жить вместе, все кругом говорили, что это рискованный поступок, но Макс был уверен, уверен, что все будет нормально. Через два года он сказал, что они расстались. Что ему надоело – интересный факт! – ему надоело то, как она смотрит на него. Что ему хочется, чтобы она ушла. Из него клещами нельзя было выудить причину, похоже, он сам не знал ее. И эта женщина, Злата, кажется, тоже пропала, странным довольно образом. Просто пропала. Пьяный Макс нес потом какую-то чепуху о том, что он якобы проснулся однажды утром и ее не было, а в руке у него был хвост… сухой хвост ящерицы, который – ну, в школе, в Союзе, проходили – она отбрасывает, если ее поймать. А потом у них якобы отрастает новый, и крови они не теряют… Но Макс, скорее всего, просто бухой пошел на бекъярд, поймал там ящерицу, оторвал у нее хвост, этот может. Лег спать с хвостом в руке. Вполне в его стиле. И вот интересно с этим хвостом же. Вот ловят ящерицу. Вот она отбрасывает его. А хвост – это же, если разобраться, позвоночник! И у него, у Левченко, было такое чувство, что когда Лариска ушла, что-то стало со спиной. Он не мог с тех пор ходить гордо. И мужики тоже. Они какие-то смятые после этого. Те, кто один остался. Правда, они шифруются. И кажется, что их мало. Здесь не очень принято быть несчастным. Кажется, что их мало, пока в зеркало на себя не посмотришь.
Но! – вдруг подумал Левченко. Но. Чужая душа, конечно, потемки, да и все это, если подумать глобально, частные случаи, живут в основном все вместе – все, кто приехал сюда семьей, и все, кто познакомился уже здесь. Потому что – тут Левченко, разговаривая сам с собою, захохотал – потому что вместе этот кошмар пережить проще. Потому что развод в Америке – дело долгое и очень, очень финансоемкое. И вот они живут и терпят, терпят друг друга. Мало кто решается порвать, даже если один в семье – за Украину, а второй – за Путина. Ругаются, устанавливают правила не говорить дома о политике, но терпят, живут, растят детей, оплачивают им потом колледжи. А ну-ка попробуй колледж мелкому в одиночку оплатить. Проще вернуться, ей богу. В России все еще, говорили, где-то есть бесплатное образование. И медицина. Он, Левченко, ничего уже об этом не знал. Вот Вера – мама-одиночка с двумя трудными пацанами. Я не знаю, как она… говорят, что пашет с утра до вечера, что в целом понятно. Говорят, моргидж выплачивает – как? Бывший муж помогает? Мы не знаем ничего о других – мысленно подвел черту Левченко, – у них прайваси. Прайваси же у них.
– Таким образом, – закончил было Бенисио, – я хочу объявить конец. Полный и окончательный конец нашего взаимодействия с людьми русского языка. Мы больше не меняем кожу, не приходим на их зов и не слушаем их просьб о родных душах. Мне сложно за них додумывать, однако выглядит все довольно странно. Я вынужден сделать вывод: они не знают, чего хотят.
Несколько секунд стояла полная тишина. Бенисио, сигнализируя окончание встречи, развернулся к собравшимся спиной и махнул хвостом. Скуамата стояли неподвижно, затем начали постепенно расходиться, и тут Бенисио почувствовал приближение Мии. Мия была скалистым дьяволом и тусовалась в стороне, со своими. Она подошла к Бенисио и стала доносить что-то. Кое-кто из общины тут же вернулся на место. Скалистые дьяволы были обособленной, но весьма уважаемой тусовкой. Вернувшийся народ неподвижно смотрел на их разговор.
Вскоре Бенисио вернулся на место и потребовал снова созвать ушедших.
Говоря по-правде, Левченко привык быть один. Никто не претендовал на унитаз, когда он напьется. Никто не выносил мозг. Никто не говорил о деньгах. Кроме него, конечно. Сам-то он любил поговорить о деньгах, про себя, параллельно почитывая фейсбук или глядя сериал. Потому что ну а как иначе, чем про себя? Даже если вслух – кто услышит? Так что Левченко скорее затруднялся ответить, нужен ему кто-нибудь или нет. Анекдот-то старенький: сначала ты ищешь родную душу, затем – способ от нее избавиться. Этот голос вчера – кто это вообще был? С кем он пил вообще? Это вообще возле какой сцены было? Возле чьих палаток? Как он домой-то возвращался? Прошел же еще мимо того дерева развеселого, единственного, где телефон ловит, погуглил же еще – лишь сейчас с трудом вспоминает – эту наман пранамаса, позу молящегося. Молящегося кому? Кому молятся убежденные атеисты?
– Мне сказали, здесь была Скарлетт? – спросил Бенисио. Большие и маленькие, красные, черные, серые и зеленые головы дружно обернулись назад. Скарлетт стояла далеко, но ее сразу заметили. Видная была девушка.
– Пусть Скарлетт донесет о том, что с ней сегодня случилось, – попросил Бенисио, – мне неприятно, что я об этом не знал. Это правда, Скарлет?
Дима Левченко включил фонарик на второе деление, на максимум. У берега было совсем темно. Трава росла спорадически, кучками, то голый песок, то заросли по колено. Тропинок в этих местах уже никаких не было. Рядом темной массой стояла вода, слева – тот самый клен, вот корни. От воды дул прохладный ветер. Левченко стал сперва на колени, затем на четвереньки, затем колени согнул, затем уложил голову на руки, согнутые в локтях. Лицо стало мгновенно мокрым, резко запахло песком, илом, грязью, травинки закололи лоб, подбородок, нос, веки. Он сделал глубокий вдох и сказал вслух, в траву, в мокрую землю:
– Помоги мне, рептилия.
И отчего-то тяжело заплакал.
Вера проснулась пораньше, чтоб все собрать. Заставлять пацанов складывать свои вещи было бесполезно – она знала, как они их сложат, лучше обойти этот момент, нервы ни к черту. Антон сегодня за руль не сядет – это уже с утра было ясно, зато он помог отнести все сумки в машину. Харитон доедал вчерашний шашлык. Толстая Маша пела хорошую. Точно хорошую песню, Левченко слышал это из палатки. Судя по голосу, Харитон был трезв – и это была хорошая новость, учитывая тот факт, что Левченко ехал в его машине.
Открыв глаза, он увидел серый потолок палатки, сбитое одеяло, раскиданные вещи. Провел рукой по лицу – на лице был черный сухой песок. Достал из-за пазухи колючую травинку. Полез в угол палатки за водой. Допил последние два глотка. Усилием воли привстал, отогнул полог. Метрах в трех от стоянки на голой земле сидела рыжая женщина. На ней были зеленая футболка и шорты. Обуви не было. Когда Левченко вылез, женщина внимательно посмотрела на него.
– Привет, ты Дима? – спросила женщина. У нее были веснушки и нос с горбинкой.
– Дима, – сказал Левченко, пытаясь смахнуть с лица оставшийся там песок.
– Можно, я с вами в Нью-Йорк поеду? Мои уже все уехали, проспала.
– Д-да… наверное… я сейчас у Харитона спрошу… а вас как зовут? – подумав пару секунд о чем-то, спросил Левченко.
– Мия.
– Nice to meet you, Mia. Ну, я спрошу, да?
– Спроси.
Пока Левченко, стоя к ней спиной, договаривался с Харитоном, Мия – последний раз, проследив, чтобы этого никто не увидел – слопала ползающего по травинке длинного рыжего таракана.
Источник: https://www.facebook.com/quarkgluonplazm/posts/2637120109942449
