15 октября 2019 г.
Сложно судить, меняется ли облик войны, побывав лишь на одной, однако я абсолютно уверен: ложь «Новой Газеты» не меняется никогда. Чечня, Беслан, группы смерти ВК, а вот теперь ещё и Донбасс — неумение выруси смиренно промолчать поражает. Киевские собкоры этого издания могут петь про поезда в огне, но их слова не будут стоить и выеденного яйца, пока они сидят в вагонах-ресторанах. Чтобы получить право плюнуть в газетёнку, я совершил путешествие по Попаснянскому району — части ЛНР, контролируемой ВСУ.
Рабочая поездка на Ту сторону без каких-либо аккредитаций изматывает: часть посещённых городков находятся в пятикилометровой зоне от линии разграничения, по которой нередко проходит фронт. Прожитая на земле, которая могла быть нашей, история нарушает золотое правило журналистики: её главные герои — отнюдь не люди, а умирающие в заворотах оборванных связей города.
Г Горловка. Кто сказал, что Рур — прекрасен?
Прямых рейсов на Украину не существует: чтобы перейти границу необходимо сменить по меньшей мере три автобуса, либо отдать около полутора тысяч рублей таксисту — слишком скучный и дорогой путь для репортёра Искры.
Рейс Донецк-Горловка идёт полтора часа вместо положенных сорока минут: начало трассы обстреливается, из-за этого необходимо делать значительный крюк на безопасный восток. Северо-запад Республики так и не стал безопасным местом: дорожное сообщение отягощено, железнодорожное — прервано. Пережившая в 2014 году блокаду, буйство командира гарнизона «Беса» и ежедневные обстрелы окраин украинцами, героическая Горловка до сих пор осталась самобытным субъектом донецкой политики: в ней постоянно происходят странные, дикие вещи, а въезд в город закрывается в 21.00, на два часа раньше комендантского часа.
Горловка — промышленный гигант на 300 000 жителей. Горловка — из тех городов русского Рура, в которых и до войны было мрачновато. Горловка и есть Донбасс, бедный русский сын, в душе ничем не отличающийся от нажившего богатство, но не ум и городскую культуру, Донецка. Горловка — п*здец, тот самый, на котором держится наше молодое народовластие.
М Майорск: осенью пенсионеры не умирают в очередях ни от жары, ни от холода
Государственная граница — под замком, над ополченским пунктом пропуска «Майорск» реет красный советский флаг. «Соблюдайте вашу Конституцию»,— гласит лозунг диссидентов из 60-х годов прошлого века; он вновь поднят тем же поколением шестидесятых: около пятидесяти лет потребовалось трендам, чтобы дойти до Донбасса. На сей раз он адресован не Союзу, а Украине: соблюдайте Конституцию и взятые обязательства — платите кровью заработанную пенсию.
Я стою в очереди на пеший переход через границу среди людского моря: пенсионерам требуется как минимум раз в два месяца ездить на Украину, чтобы отметиться у бюрократов и обналичить деньги с карточек. Октябрь — хороший месяц: солнышко всё ещё греет, но ветер уже прохладный. Октябрь — хороший месяц: никто из этих пенсионеров не умрёт сегодня от холода или жары. Хуже всего для них — получить приступ в серой зоне, куда скорую вызвать практически невозможно.
Очередь продвигается. То там, то здесь возникают скандалы: инвалиды третьей группы требуют пропустить их, на что толпа отвечает: мол, это работоспособная и не льготная группа. «Чай! Кофе! Минералка!» — бабушка с тележкой продаёт напитки прямиком на таможне. Донецкий таможенник, стесняясь своей фразы, спрашивает, точно ли старушка хочет ехать на Украину с кульком, на котором изображён герб ДНР. На сплошной, не покрытой ни краской, ни лаком лавке люди костерят всех, кто хоть как-либо связан с политикой — Трампа, Зеленского, мэра города, главу ДНР, Сороса.
Т Та сторона встречает меня перевозчиком-киборгом
Спустя несколько часов я покидаю Республику. Позади меня — красный флаг, впереди — красно-чёрный. Я на несколько минут теряюсь, стою и курю на ничейной земле. «Артёмовск! Константиновка! Славянск!» — перевозы, особая каста таксисов Донбасса, срывают глотки, зазывая людей пересечь украинские посты по блату. Я плачу двести пятьдесят рублей, не желая видеть, как таможенники будут орать на бабушку за «сепаратистский» полиэтиленовый пакет.
Внутри машины играет украинское радио, на зеркале заднего вида — ленточка партии Порошенко, герб Украины и икона. Через пять минут поездки водителю звонят, а на рингтоне — вы не поверите — гимн Украины. Перевоз — душа компании, он здоровается с Петровичем, стоящим на нулевом украинском блокпосту, он орёт на другого перевоза, который влез без очереди, он жалуется третьему перевозу, своему другу: «Они думают, что жизнь завтра кончается? Как бы не так! Хер я их пропущу теперь, и Диме с Костей скажу, чтоб не пускали!» — и всё это на чистом русском языке.
Этот мужчина — истинный киборг. Нет, он не оборонял аэропорт. Он совершенно не идейный: даже закон о декоммунизации не исполняет, называя Артёмовск Артёмовском. Он — киборг, который сел однажды вечером на жопу, почесал голову и украинизировал свою прошивку: повесил ленточку, накачал патриотической музыки на телефон, напялил вышиванку. Мужик мимикрировал под украинца, продолжая разговаривать на донбасском диалекте русского языка. Выйдя из машины и закурив сигаретку, он смакует историю, как его знакомый влетел задом в тойоту и снёс ей две двери.
Глядя на всё это, я испытывал настоящее отвращение. Я видел его уязвимость, и в голове всё вертелась фраза, которая ввергла бы его в депрессию: «Так возил бы через юг контрабанду». Не возит её этот образцовый донбассовец, потому что чужой: работая по обе стороны, братаясь и с ополченцами, и с украинцами, невозможно мимикрировать ни ленточками, ни гербиками, ни прочей сделанной в Китае ерундой.
Б Бахмут: город, которому война пошла на пользу
Из всех городов Украины возможно именно бывшему уездному городу Екатеринославской губернии повезло больше всех. Соляная промышленность и завод шампанских вин не пострадали от разрыва экономических связей. В ближайший к северной таможне город потекли деньги пенсионеров Республик. Украинцы, сами того не ведая, вернули ему истинное имя, убрав упоминание деятеля Донецко-Криворожской республики, Артёма.
Бахмуту повезло, он похорошел, чего не скажешь о каждом из следующих городов, не важно кому принадлежащих.
Я ненавидел безумной ненавистью Донбасс до весны 2014 года: чуждая и пустая сущность вдруг неведомым лучом света превратилась в то, на что не стыдно потратить молодость. Судите сами: я еду на север, а по мою левую руку — трасса, по которой славянский гарнизон отступал на юг, чтобы прикрыть границу и вытащить из праздности Донецк. Где-то рядом находится так и не взятые «Хмурым» военные склады. Восточнее — святой Лисичанский треугольник, вотчина «Призрака», пожалуй лучшего отрока этой степи. В степи — чертополох и русские могилы. Всё это — наша земля и наша история.
При въезде в город — политический билборд, на русском языке: «Подал заявку на получение паспорта эРэФ — позвал оккупанта» (авторская орфография сохранена). Пошловатая и грубая банальщина, после которой донецкий лозунг «В гражданской войне побеждает тот, на чьей стороне правда» кажется излишне поэтичным. На всех бюджетных организациях — украинские флаги, порой старые и грязные. Центральная улица Ленина эволюционировала в улицу Независимости. По ней гуляют люди, глядя на которых нельзя сказать, что рядом идёт война.
Д Дорога жжёного подсолнуха
Артёмовск пал 6 июля 2014: ВСУ маршем прошли между гарнизонами Славянска и Лисичанска, выйдя к Горловке. Именно этот неприкрытый после поражения под Ямполем участок и стал причиной отхода славянцев. Спустя несколько недель подобная история продолжится в Дебальцево и Попасной — крупных железнодорожных узлах, наступление на которые украинцы вели из взятого ими же Артёмовска. Сами украинцы эту победу не ценят и не прославляют: по своему давнему обычаю, они стали апологетами сидевших в котлах неудачников.
Я приближаюсь к фронту по дороге, едва не уничтожившей ЛНР. За окном — те самые донбассовские сёла, в которых и до войны было плохо: разруха и запустение. Теперь всё ещё хуже. Вдоль трассы чернеет так и не убранный пять лет назад подсолнух, чёрным пятном заполняющий гектары полей посреди степи. Сгнивший сожжёный солнцем подсолнух уступает только лишь воронкам от взрывов. Автобус въезжает в Луганскую область — автобус перестает трястись на выбоинах: чиновники отремонтировали первые пятьсот метров узкой дороги. Вскоре тряска возобновляется.
Пассажиры автобуса переговариваются о политике. Здесь я впервые слышу украинские отзвуки — старая бабушка говорит на суржике. Им не нравится происходящее: говорят, националисты могут спровоцировать возвращение крупных калибров. Они боятся оказаться меж двух огней, на остальное едущим в Попасную плевать.
П Попасная: в тиши да в ладане
При въезде в город — невзрачный мемориал с эмблемой ВСУ и сгоревшая до каркаса заправка. Окраина Попасной, Черёма, вызывает желание убежать из неё прямиком по минному полю. Это отнюдь не следы постоянных обстрелов: окна ведь пластиковые, целые — верный признак более-менее мирной жизни. Пугает не война, а конвульсии подыхающего в муках моногородка: распад Союза убил промышленность, война на Донбассе прикончила железнодорожную инфраструктуру. Сейчас сюда ходят лишь электрички. Дворец культуры железнодорожников покрывается трещинами и возможно скоро к чертям разрушится. На школьном дворе — целый стенд с украинскими флагами соседствует с деревянными уличными туалетами.
Из Попасной я должен попасть в Золотое. Автобус прибудет не скоро, а здания вокзала просто не существует. Спрятаться от глаз патрулей и местных проныр я могу лишь в одном месте — в церкви. По пути до неё замечаю афишу прошедшего концерта: «Украинский андеграунд в Попасной». По городу часто ездят полицейские машины, местные кучкуются вокруг ларьков: пьют кофе три в одном, курят и обсуждают проблемы на шахте.
Свято-Николаевский храм в Попасной УПЦ МП. Храм получил повреждения в ходе зимней кампании, но сейчас они уже не заметны. На входе — поминальный камень погибшим мирным жителям Попасной и украинским военным. Крещусь, смиренно опускаю голову и захожу в храм. Попадаю на воскресную службу.
Внутри тепло и веет ладаном, хор поёт молитвы, попы совершают ритуалы — обычная церковь. На службе — человек двадцать, среди них нет военных: видимо, те в московские церкви не ходят. Уходя, заказываю панихиду по Алексею, не уточняя фамилии. Пусть московские попы молятся за комбата «Призрака» что едва не взял их город в феврале 2015.
З Золотое и Горское: пустая трусость
Автобус «пазик» прекрасен своим жутким рёвом и перегревом систем. Я смотрю в окно на мрачные посёлки, слушая разговоры попутчиков. Темы три: шахтёрам не платят зарплаты, нацики — уголовники, журналисты — ублюдки. Разговоры затихают на очередном блокпосту, перед этим стороны сошлись на том, что ополченцы всё же лучше ВСУ-шников, но жить в ЛНР они желанием не горят.
Я проезжаю сквозь Золотое, несостоявшийся пропускной пункт между Украиной и ЛНР. Здесь нужно сделать выбор: выходить или нет. Я остаюсь в автобусе — всю безопасную информацию я получил, а на диалоги с приехавшими сторонниками Билецкого [организатор сопротивления и отвода войск] моего везения уже не хватит.
Д Дорога домой
По приезде в Горск замечаю бордовую «семёрку» таксиста. Прошу его отвезти к шахте посмотреть. «Дед в забое у вас работал, посмотреть хочу», — вру. Таксист — молодой парень, машина ему досталась «от бати». Он везёт меня через эту задницу мира, рассказывая, как всё плохо: после 2014 разделённые шахтёры потеряли строгую организацию и больше не способны на крупные забастовки. От обвинений в сепаратизме их спасает лишь сотрудничество с волынскими и львовскими шахтёрами.
Прошу довести до Артёмовска. Таксист удивляется, заламывает цену, а когда я соглашаюсь, рассказывает, что ждёт открытия границы в Золотом, планирует возить людей в Лисичанск. Спрашивает, как там у нас. «Потихоньку», — отвечаю я после паузы. «Семёрка» замедляется и объезжает огромную яму.
***
Я не могу ответить, что случится с двумя миллионами людей, проживающими на Той стороне, когда они вернутся к нам. Но я знаю, что будет со всеми нами, если Донбасс останется расколотым. Он сгниёт, как поля подсолнуха, разделённые автомобильной дорогой, состоящей из сплошных выбоин.
***
Источник: https://vk.com/@iskrapress-prizrak-toi-storony-zolotoe
