Беседовал
Александр Шален
24 июля 2019 г.
Поэт, член Союза писателей России Анна Ревякина во время пресс-конференции «Русский язык на Украине: возможен ли компромисс?» в Международном мультимедийном пресс-центре МИА «Россия сегодня». Фото: Михаил Воскресенский / РИА Новости
Анну Ревякину нередко можно увидеть в политических ток-шоу на российском ТВ, где она отстаивает интересы Донбасса. Её творчество широкой аудитории известно меньше, хотя, безусловно, того заслуживает. Её поэма «Шахтёрская дочь» (специальный приз премии «Лицей») стала не только одним из самых ярких событий современной литературы, но и ценным документом эпохи.
– Ваша творческая биография рождает ассоциации с судьбой Ольги Берггольц. Её поэзия связана с блокадным Ленинградом, ваша – с полублокадным, обстреливаемым уже пять лет Донецком. Ленинградская поэтесса потеряла в блокаду мужа – литературоведа Николая Молчанова, вы – отца. Берггольц написала знаменитую «Ленинградскую поэму», вы – самую свою известную вещь – «Шахтёрская дочь» об ополченке-снайперше. Правда, Берггольц вошла в историю ещё и знаменитой строкой «Никто не забыт, и ничто не забыто», а у вас такой исторической фразы пока нет. Уверен – будет.
– Сложно сравнивать себя с кем-то из прошлого. Донецк – не совсем блокадный Ленинград, вернее, совсем не блокадный Ленинград. Сегодняшняя война отличается от Великой Отечественной тем, что она менее кровопролитная, но не менее жестокая. Очень много косвенных жертв, люди гибнут не только от обстрелов. Мы узнаём о тех, кто ранен, убит, а сколько умерших от обострившихся заболеваний? Инфаркты, инсульты, онкология…
В самом начале войны я написала стихотворение, которое начиналось строкой: «И просвета не видно…» Люди устали, мы находимся в постоянном стрессе, нас продолжают обстреливать, не так интенсивно, как раньше, но c жуткой регулярностью.
Мой отец Николай Ревякин умер 3 ноября 2014 года от стремительно развившегося рака. Порою я думаю, что он умер вовремя – не увидел страшную первую военную зиму. Хотя иногда мне кажется, что я тоже её не видела, это было какое-то сомнамбулическое состояние. Ночами – обстрелы, днём ходила в Донецкий университет, работала заместителем декана экономического факультета.
– Как вам живётся с воспоминаниями об этих ужасах?
– Память сама вытесняет ужасное, оставляя воспоминания иного толка: например, как нам удалось запустить учебный процесс, каким это было для нас огромным счастьем на фоне еженощных, а порой и дневных обстрелов. Несколько раз приходилось прятаться вместе со студентами в гардеробе на минус первом этаже.
Что касается строк, в которые можно вместить опыт жизни в воюющем городе… Нет слов, способных в полной мере описать войну. Война – это не слова, это другое – липкий холодный ужас, дрожь, которую не можешь унять, это вопрос моего тогда ещё малолетнего сына: «Мама, когда я умру, моего игрушечного пса, с которым я сплю, положат в гроб или ты оставишь его себе на память?»
И самое жуткое, что, успокаивая ребёнка, я отвечала одно, а подумала другое: «И правда, как же быть? В гроб, потому что это последнее ложе человека, или себе на память, чтобы, уткнувшись однажды ночью в игрушечного пса, умереть самой?»
– Война служит вдохновением для поэта?
– Да, война заставляет работать во всю силу. Поэтический текст – это упорядоченная речь, а в войне так мало порядка, что сама возможность загнать пережитое в рамки ритма и рифмы вдохновляет. Но в слове «вдохновение» есть «вдох», а на войне ты как будто живёшь, но при этом почти не дышишь. Я знаю людей, которые не писали стихов до войны, а сейчас пишут, для них это способ рефлексии. Стихи – это самоспасатель. Донбассовцы знают, что такое самоспасатель и как он важен для шахтёров.
– Ваш поэтический учитель – Евгений Евтушенко, на даче в Переделкине он разбирал с вами стихи… Тогда обсуждалась тема влияния войны на творчество? Ведь его детство пришлось на Великую Отечественную…
– Евгений Евтушенко – великий идеалист и вечный ребёнок. Мы говорили с ним и о той далёкой войне, и о нашей близкой. Иногда мне кажется, он навсегда остался в цепких холодных руках своего военного детства. Война настигла Евтушенко в девятилетнем возрасте, моему сыну было чуть-чуть больше в 2014 году. Они были знакомы, Евтушенко учил моего сына искренности, говорил, что искренность – это риск, который стоит риска. Сегодня я очень часто нахожу подтверждение словам Евгения Александровича.
– Донецк в отличие от других южнорусских городов – Одессы, Харькова, Киева – не стал кузницей литературных кадров. Почему? Вам в Донецке в литературном плане не одиноко?
– Донецк – сам по себе город-поэт. Поэзия Донецка невероятна, два цвета: чёрный и красный, розы, кровь, уголь, война. Эта удивительная поэзия прорастает сквозь пустоту под городом, в Донецке язык особенный, много региональных слов, которые отличаются от норм русского языка. Все эти наши «тормозки», «тремпели», «коногонки», «брасматики», «кавуницы»… Мы обращаемся с этими словами, словно они драгоценность. Война внесла свои коррективы, появился, например, глагол «градят». Когда начинают стрелять, мама говорит «опять гепают» или «опять бахают»…
– Нет желания перебраться в Москву?
– Вы допускаете, что такое желание может возникнуть у человека, который пережил со своим городом самые страшные годы?.. Я периодически бываю в Москве, но мой дом в Донецке. Знаете, летом 2014 года было очень опасно, меня вывезли отсюда с ребёнком, уехала в июле, вернулась в сентябре, два месяца на телефоне.
Когда вернулась, сразу подумалось: теперь всё будет хорошо. Казалось, с городом ничего не случится. Это свойственно людям, не верить, что с тобою произойдёт что-то плохое. Казалось, что мы, обычные жители, держим небо над городом.
Я тогда многих уговорила вернуться, а со многими окончательно рассорилась. Многие мои друзья и коллеги не просто покинули, а ещё и возненавидели город. И эта ненависть тоже часть сегодняшней войны, оружие, противостоять которому сложнее всего.
– В ДНР создали Общественную палату. Александр Кофман стал её руководителем, вы – одним из замов. Понятно, что Общественная палата ДНР – подражание России… Зачем она всё-таки нужна? Чем вы будете в ней заниматься?
– Я руковожу комиссией по социальным вопросам. Мне это близко. 4 июля состоялось первое заседание комиссии – разбиралось несколько вопросов, работа идёт своим чередом. Работа в Общественной палате – служение, работа на совесть. Евтушенко считал, что у многих политиков ампутирована совесть, они слишком далеки от реальности, в которой живут люди. Общественная палата – это погружение в человеческую реальность.
– В ДНР уже получают российские паспорта. Нет ли у вас желания в подражание Маяковскому написать стихотворение о российском паспорте?
– Лобового стихотворения про орластый красный российский паспорт у меня нет, но есть старое четверостишие.
Пусть живёт мой город, не страшась свинца,
пусть играют дети, и ветер колышет простыни,
а иначе придётся нам вписывать в паспорта
вместо Города До мучительный Город После.
Конечно, в тексте речь идёт не о настоящем паспорте, а скорее об ощущении разрухи, которая остаётся после войны. Город До – это наш ненаглядный Донецк, наш дом. Можно много слов найти, которые бы начинались на «до». Добро, например. Важное слово, ведь по большому счёту война всегда идёт между добром и злом. В 2013 году на Украине победило зло, а Донбасс восстал против этого зла и платит теперь огромную цену. Мой дедушка Михаил Ревякин прошёл Великую Отечественную, он всегда говорил, что зло надо душить в зародыше, а не нянчиться с ним. На Украине со злом именно нянчились, вот оно и выросло.
