1 февраля 2023 г., 11:30
( Продолжение. Начало — здесь)
Часть II
— Дарьюшка, милая… — но Дарья на зов даже головы не подняла, продолжая монотонно помешивать деревянной лопаткой тесто, затворенное на хлеб.
Поначалу она откликалась, тянулась, вздрагивая всем телом, искала глазами. Но потом свыклась, что голос Степана живет, звучит изнутри, не давая забыть – и просто слушала, жадно ловя знакомые нотки слов, которые не были сказаны.
Бывало, что и отвечала, когда уж совсем невмоготу было. Поговорит, расскажет о страхе, о трудностях, о том, что одиночество висит камнем острым, давит грудь и мешает дышать, потом поплачет тихонько в углу под иконами, растирая слезы по щекам, – и снова за работу.
На базу да в курене – дел не переделать, под вечер усталость валит с ног, тяжелые, вязкие сны уводят, морочат, нашептывают… Просыпалась Дарья разбитой и слабой, хотелось лежать пластом, бессмысленно таращась в потолок, разбросав руки и мысли по застывшей постели. И только плач Ванятки – заставлял ее подняться и снова вертеться, работать, верить.
Дарья угасала. Сама того не понимая, она таяла, как брошенная без присмотра свеча на ветру. Проживала жизнь свою молодую без радости, нанизывая хлопотливые дни и пустые ночи на суровую нитку, держалась за одну бабскую веру в чудо, глупую и безысходную веру, которая не одаривала, а отнимала.
Дед шумно дышал, тяжело и со свистом выталкивая воздух из прокуренной груди – старался остудить руки. Катать валенки не каждому по силам. Горячее клочьё, овечья летняя шерсть — становилась все плотнее и сбитее с каждым движением старых, узловатых пальцев, в которых проворно двигалась деревянная колотушка.
— По молодости, дак, я тоже в хроме скрипучем красовался, а теперь мне без валенок никуда, — дед обиженно засопел и еще усерднее принялся мять шерсть, стараясь не думать о своих ногах, передвигать которые с каждым днем становилось все труднее. Скоро придет зима, и он будет снова страдать от боли в суставах, и снова будет лежать на печи, постанывая, морща и без того похожее на печеное яблоко лицо, и тихо матерясь яростным шепотом.
Жена примется ворчать, что он взялся валять в горнице. Ну как объяснить старой дуре, что в бане ему сыро и…скучно. Дед на секунду остановил свои размеренные движения и прислушался… скрипнула половица в сенях. Он улыбнулся и проговорил насмешливо, не оборачивая косматой головы:
— Ну, чего стала, как вкопанная, неча порог топтать. Проходи, садись на лавку.
— Доброго дня, отец. Как ваше здоровье? А где мама, у Афанасьевны, поди? — Дарья поудобнее пристроила ребенка на руках, перекрестилась на икону в углу, стараясь не смотреть в лицо Спасителю, прошла в горницу и добавила, — мне нужен большой казан.
— Какой еще, к бесу, казан?! – Петрович испуганно перекрестился и добавил уже спокойнее, — Сколько тебе толковать – нету Степана! Нету и не будет! Вот упрямая баба! И себе душу рвет, и мне жить спокойно не дает! Продадим дом, будешь жить с нами — всем сподручнее будет. Да и внучонка хочу видеть чаще.
Дарья опустила голову. Она присела на лавку и, легонько покачивая Ванятку на коленях, уперлась в пол усталым, неживым взглядом. Потом упрямо вскинула на деда свои жгучие зеленые глаза и ответила просто:
— Можно казан-то взять? Еже Степан сегодня вернется? А у меня не варено, не жарено.
Дед ссутулился и молча махнул рукой в сторону стряпной, где на поставке, в неизменном порядке стояла посуда.
— Горе-то какое… беда, ой, беда! Не поправить, не остановить лихо, — она провела пальцами по поверхности воды, налитой в плошку, и снова горько покачала головой. В плошке плавали листья, измельченная трава, на дне ее лежало три камня – они, скорее, угадывались, чем были видны.
Старуха с трудом поднялась из-за стола, затушила свечной огарок, вынула из плошки камни, а воду выплеснула прямо в печь, с грохотом отодвинув заслонку. Печь охнула, зашипела, исторгла облако пара и затихла. Все это время старуха бормотала, слегка покачиваясь и сплевывая в сторону.[insert page=’168957′ display=’excerpt’ inline]
Это были первые звуки, которые услышал Степан, придя в себя. Потом будет ветер, завывающий в печной трубе, мурлыканье кота, потрескивание дров в печи… Но старушачье бормотание и шипение воды, плеснутой в раскаленную печь – навсегда останутся в его памяти звуками, с которыми он вернулся в жизнь.
Он попытался повернуть голову, но слабость позволила только глаза скосить – чисто выметенная горница, выскобленный до белизны деревянный пол, невиданное множество трав, развешенных по стенам – пучками, вениками и в полотняных мешочках, побеленная огромная печь и кот, сидящий на краю скамьи… Больше пока Степан не смог ничего увидеть. Он начал ворочаться, но заскорузлая тряпка впилась в бочину, и его пронзило такой болью, что он не сдержался и застонал.
— Ну чего трепыхаешься, лежи спокойно, рано тебе еще вставать, — голос старухи прозвучал над самым ухом, она подошла ближе, отвернула лоскутное одеяло, осторожно отняла бывшую когда-то белой холстину от бока Степана – и он увидел страшную рану, переполовинившую его тело на две части.
Где-то там, вдалеке – виднелись ноги. Грудь, тяжело и с сипом вздымающаяся при каждом вдохе – была рядом… А посредине – было месиво из свернувшейся крови, плоти, изъеденной гниением, и тряпок, пропитанных мазями.
— Как выжил – одному Богу ведомо. А рана-то твоя – со спины нанесена… Никак с поля боя хотел бежать?
— Что?! – Степан вскинулся, оперся локтями в давно не менянную постель и вперил в старуху свирепый взгляд .
— Ну, так я и мыслила – значит, кто-то из своих, тайком, сзаду… У тебя среди друзей – врагов-то не водилось, болезный?
Степан опрокинулся назад на подушку и снова закрыл глаза. Провел рукой по отросшей бороде, сбитым в комья волосам, поискал привычно шашку: без ее тяжелой, притертой рукояти — будто голый посреди степи… Под сомкнутыми веками поплыли пятна, красные, тревожные. Сквозь них проглядывало лицо старой ведуньи, участливое и насмешливое. И кот. И печь. И Дарьюшки личико любое, такое далекое и родное, грустное, мягкое… Про Сыча думать не хотелось вовсе… Показалось враз, что стены завертелись и стали наваливаться, обступая тесно и удушливо… Степан стряхнул наваждение и спросил:
— Есть еще, что сказать? И про какое горе-беду ты толковала? – пересохшие губы не слушались, Степан выпростал руку из-под одеяла и притронулся к старой, сморщенной ладони. Старуха своей руки не отняла, но и отвечать на его движение не спешила… Она вздохнула, как будто собираясь с силами, и вымолвила, тихо и ясно:
— Огонь грядет. Не остановить его. Степь подчистую выгорит. И станица Михайловская сгорит. Это мне сказали камни.
А еще они сказали, что грех на тебе великий. Сказали, что веры не имеешь.
Все полегли в том бою, ты единый, кто чудом жив остался. Не сойти мне с места, если это не знак. Кто-то тебя вторым заходом одарил. Сила за тобой стоит силенная… и если не искупишь содеянное – худо кончишь, попомни мое слово.
— Что я должен искупить, и про каку-таку силу ты толкуешь? – Степану стало не по себе, как будто что-то холодное и липкое поползло по слабеющей спине… как будто чужое, неизведанное, страшное – придавило, укрыло неведомой теменью, не давая вдохнуть.
Он поискал на груди крест, не нашел и повторил вопрос:
— Что за сила, мать? Ответь, не тяни.
— А мне почем знать? То ли держит тебя кто на этом свете, то ли не доделал ты еще того, что судилось. На смерть не взглянешь во все глаза, краешком можно только, как на солнце. Ты свой краешек уже углядел? Вот и не пытай судьбы боле! Что толку рядиться из пустого в порожнее? Жив? Вот и живи дальше, по совести да по сердцу.
Степан отнял свою руку и вернул ее под одеяло.
Кот замурчал пуще прежнего. Старуха встала и пошла к своей стряпне.
Степан полежал молча еще с минуту, прислушиваясь : одеревеневшее тело было чужим и вялым, и он решил во что бы то ни стало повернуться, любой ценой сменить позу и размять ноги и спину. Зацепившись рукой за гладкий, затертый до блеска бок лежанки, он подтянулся к краю, но не удержался и рухнул на пол.
На его крик пришкандыбала старуха из запечного закутка, под руки стала тянуть Степана обратно на постель, но тот отмахнулся только:
— Сам!!!! – и стал подниматься, сжав зубы до скрипа, остановил взгляд на противоположной стене – да так и замер. На гвозде, по соседству с портретом бравого усача с шашкой наголо – висел дивный платок китайского шелка. На том же гвозде болтался Степанов нательный крест на червленом гайтане. Степан почуял, как горло сжимается от сладкой, ноющей боли. Старуха проследила за его взглядом и сморщенное лицо ее расплылось в мягкой улыбке:
— Уж так крепко держал – едва вытянула. Сам неживой, а рука свою справу знает… Гайтан порвался, а платок цел.
— Цел… — тихо повторил за ней Степан и заплакал.
В пору, когда все деревья замерли в ожидании зимы, а землю прихватило морозами и укрыло осмелевшим снежком, когда над каждой хатой стелился мягко печной дым – медленно въехал Степан во двор, слез с коня и прошел по родному базу, волоча ногу и клонясь калеченым телом в сторону. Подошел к окну и замер.
Долго стоял он, слушая, как колотится сердце и все смотрел на Дарью – та сидела за шитьем, лицо и руки белели смутно в свете угасающего дня. Проворно орудуя иглой, она неслышно напевала что-то, поглядывая в сторону люльки. Степан, чуя, как горячий и мощный ком ворочается там, где только что было сердце, позвал тихонько:
— Дарьюшка, милая…
Источник: https://t.me/LSlaier/2206
