Юрий Ковальчук
17 октября 2018 г.
Мало кто понимает степь. Конники, наследники половцев и татар, истолкли её в пыль. Великая Отечественная перемолола её. Начинила мёртвыми людьми и разорванным железом. С тех пор многие стреляли друг в друга, хороня друзей и врагов в этой извечной пыли. Так есть, и так будет.
Ямал поднялся с травяной подстилки. Протянувшись, поймал пальцами несколько ветвей хвороста и бросил в огонь. Мало бросил, зато огонь ярко взобрался над поляной на самые верхние ветви. Тут же приземился, пожирая пищу, а потом снова прыгнул вверх, хотя и не так высоко.
Поправляясь, Ямал уже более ловко схватил крепкое смолистое полено и сунул его в жар. Потянулся к баклаге с коньячным спиртом. Воха инстинктивно отдёрнул руку вместе с флягой, но тут же вернул её Ямалу. Погодил, пока тот дважды выпил. Передал Джипу. Затем выпил сам.
Вместе помолчали, глотая колючий спиртовой дух и закуривая его скверными сигаретами. Вместе пожалели, что на этом веселье закончилось.
Схватился, встал Ямал! Едва передвигая пудовыми, ватными ногами спросонья, спьяну, берётся за удило и тянет из реки. Матерится, теряя в темноту искры сигареты. Пружинится телом, подтаскивая к берегу ношу, мотает блесну…
Воха несколько раз тяжело стукнул выброшенную на сушу рыбу по голове. Она как будто ухнула, дёрнулась в агонии и затихла. Подобрали улов и бросили его в котелок. Ямал довольно сматывал снасти. Сегодня он разнообразил нехитрый ужин ухой – в котелке не только пойманная им только что в ладонь длиной щучка, но и несколько пахнущих тиной линей и один окунь.
Уха поспела. Лишних тряпок не было, поэтому Ямал снял котелок с огня, схватившись за ушки посудины рукавами кителя. Ухая и дуя на пальцы, оттащил в сторону, в темноту, остывать. Там, наконец, ударил котелком о землю так, что чуть не выплеснул жирное варево и начал приплясывать на фоне звёзд, выделывая коленца и дуя на обожжённые пальцы.
Какое-то время молча плевали в огонь. Потом, соскучившись, Воха встал и пошёл ковырять палкой костёр. Раздвинул превратившиеся в угли седые и едва целые ветви, затем вывернул наружу сырой жар и начал хватать голыми руками печёную картоху.
Ругался матерно и охал, выхватывая из полымя печёные клубни. Потом собрал назад костёр. Хворостиной, как коз, согнал в кучу картофелины и зазвал остальных. Взял седоватый от золы клубень и, не глядя на прилипшие деревяшки, травинки и даже муравья, вонзил зубы в жёлто-белый и горячий ароматный ад.
Ямал притащил остывшую уху. Вытащил ложку и с наслаждением набил полный рот.
— Вкусно!
Рядом, глодая горячее, отфыркиваются товарищи.
— Ещё бы соли!
— Хватит тебе!
— Хлебу передай…
Трапеза, как скорая расправа, пронеслась. Жадно рты поглотили нехитрые блага. Где-то в реке полоснула хвостом крупная рыбина. Сонно вскрикнула в зарослях горлица «чекушка, чекушка…» и снова заснула. Взвыла протяжно выпь….
Развалясь, опёршись на мозолистые локти, лежали они в степи, жадно впитывая взором засыпающие лоскуты огня. Тихо и страшно в степи одному. И дело тут даже не в лихом человеке… Мало кто тут живёт, в этом краю, ни разу не понятом нашей нелепой цивилизацией.
Солдаты никого не боятся – ни Богов, ни чертей. Под руками у них автоматы, на груди обоймы с патронами. Есть подствольники и гранаты. Есть ножи в голенищах и «ПМ» в кожаных портупеях. Есть лихая удача и готовность помереть. Есть много палой листвы врага позади. Много у них всего.
И всё равно каждому в этой первобытной степи нехорошо, неловко ночью одному. Так и хочется шмальнуть в темноту, просто чтобы развеять морок.
Зрит на них тысячью зелёных глаз степная, безмерная ночь. Трещат какие-то полевые твари. Веет ночной ветер. Да так, что ноздри полнит запах сонных, жухлых, полных, назревших летом трав – даже хочется просто улечься и навек глаза закрыть, — так они дурманят. Медленно, тонко слыша всякие звуки, шелесты насекомых и посвист травы, отъезжали в безмолвное.
Огонь, прибитый юго-западным ветром, стелился, будто бы тёк по земле. Стало скучно и зябко от выползающей из реки сырости. Ямал поёжился.
— Джип, сходи к реке. Принеси дровишек.
Едва различимые в темноте контуры Джипа вздыбились.
— А чего я? Там темно. Не хочу я.
Воха бросил в Джипа недоеденной картошиной.
— Иди давай! Волк тряпошный!
Ямал засмеялся. Джип неохотно начал подыматься. Протянул жалобно.
— Да я там ничего не увижу…
Но свирепый Воха метнул в товарища пустой консервной банкой, и тот уныло стал обувать берцы, которые он снял, чтобы дать отдых усталым ногам и проветрить заколдобившиеся носки.
— Он, видать, чёрного ополченца боится. Потому идти не хочет…
Улыбающееся лицо Ямала полыхнуло в огоньке спички, которой он прикуривал сигарету. Джип, заинтересовавшись, бросил развязывать тугие сочленения узлов на шнурках.
— Это что ещё за хрень?
— Да, расскажи, Ямал!
Воха тоже сел. Потянулся, хрустнув суставами. Ямал согласился на том условии, что Джип принесёт дров для костра. Тот бросил бесплодную борьбу с узлами и, цепляясь расшнурованными ботинками за густую траву, скрылся в сырой темноте. Долго где-то там, в её утробе, он бродил и ругался, запнувшись о камень. Наконец, вернулся с охапкой толстых веток тополя. Бросил их рядом с кострищем. Несколько сунул в угли. Весёлые огоньки тут же принялись прыгать по древесной коре и тонким веточкам. Стало светлее, уютнее.
— Вот! На пару часов хватит! Рассказывай теперь.
Довольный Джип устроился поближе к огню. Рядом сел Воха. Ямал некоторое время хранил молчание, а затем, с места в карьер, принялся рассказывать.
— Мы тогда стояли в N. Была поздняя осень, холодная и ясная. Весь 2014 год был очень холодным – замерзали летом в окопах, мёрзли и осенью в этом несчастном селе. Населённый пункт разнесли вдребезги – целых домов практически не осталось. Жители все ушли. Осталось только несколько совсем древних стариков, которым было не страшно и помереть. Мы же ютились по немногим уцелевшим постройкам. Ни электричества, ни связи у нас толком не было. Жили, как на необитаемом острове; дичали понемногу. Только мы и враг.
Украинцы стояли в одной половине села, а мы в другой. Между нами всего с полкилометра расстояния. Время от времени то они, то мы предпринимали попытки наступления, но ничего не получалось. Все позиции уже пристреляны, все окопались, как могли. Не хватало ни им, ни нам сил, чтобы сдвинуть линию фронта. Так и сидели в ожидании неизвестно чего.
Рядом с N, в глубоком тылу, расположились блокпостом казачки. Они откололись от своих в Красном Луче, когда там совсем уж публика зарвалась и начала местных податями облагать. Стало понятно, что просто так им все эти их чудеса не простят, а потому те, у кого в голове масло ещё оставалось, быстро разбежались в стороны. Мы на них внимания не обращали – ни пользы от них, ни вреда. Стоят себе на дороге, окопы вырыли. Ну и пусть себе стоят.
Да вот беда: стали они понемногу вредить. Началось с того, что попытались нашего хряка Порошенку (это бойцы его так прозвали) увести. Мы этого хряка пуще зеницы ока берегли. На тушёнке с макаронами, сами знаете, жить можно и притом весьма успешно. Это ещё Кэп рассказывал, что когда к нему в бригаду заехали проверяющие и начали права качать, мол, больше одной банки тушёнки на бойца в сутки не давать, то он им устроил посещение передовой.
Подшаманил, чтобы они там остались на сутки. И сухпайка им выдали в аккурат по банке на лицо. В итоге, в штаб их когда вернули, он им уточняющий вопрос задал: «Сколько бойцу на передовой нужно в день тушёнки?», — а те давай руками махать: «Три», — говорят. — «Никак не меньше».
В общем, тушёнка и крупы, это всё, безусловно, весьма хорошо, но сильно такое питание надоедает и очень хочется обычного жареного мяса. Вот и берегли мы этого хряка.
Хозяева его сбежали куда-то – им в дом нормально так прилетело. Мы его и подобрали. Кормили, лелеяли, надеялись его на какой-нибудь праздник пустить в расход.
Ну и вот как-то казачки, а они у нас время от времени в гостях бывали, как-то по синей лавочке попытались Порошенку сманить. Отвязал его один умник и потащил в джихадомобиль. А хряк, скотина, свободу почуял, ну и, опять же, взыграла в нём кровь укропская, повалил этого дурака пьяного и погнал к своим родственникам – в смысле, к украинцам на позиции.
У нас в секрете сидел тогда за «утёсом» Вовка-Одессит. Сидит он, значится, кемарит, и тут мимо него в направлении врага пулей пролетает Порошенка. Бежит — только пыль столбом. Вовка, разумеется, понял, что это провокация и что мы вот-вот останемся без ценного ресурса. Самому шашлыка давно хотелось, ну и начал он Порошенку домой заворачивать предупредительными очередями. Пулемётчик он классный – ровно перед свинюкой ложил. Но животное вместо того, чтобы покаяться и вернуться к нам, запаниковало и стало бегать кругами.
От всего этого шума Лёха проснулся и спросонья начал по нейтральной зоне набрасывать из АГС. Начали рядом с предательской свиньей, пытающейся прорваться к братьям по крови, гранаты ложиться. Порошенка от страху совсем обезумел, начал в воздухе кувыркаться и вообще такие антраша выделывать, что и в Большом театре не увидишь.
В это время от стрельбы проснулись укропы. Решили, что мы на них в атаку пошли и, в свою очередь, открыли огонь. Понемногу начался реальный замес. Наши парни подтянулись на коробочках, артель заработала с обеих сторон, и началась самая настоящая войнушка. К чести нашей сказать, мы тогда на несколько сотен метров отогнали противника. Хорошо поработали. Порошенко успешно эвакуировался ближе к нашим позициям, и мы его подобрали. А на следующий день, чтобы он опять в перебежчика не играл, мы его распустили на шашлыки и суп. Так что, все остались довольны.
Воха и Джип, щерившиеся сквозь колючие бороды жёлтыми от никотина и крепкого чая зубами, вголос захохотали. Ямал довольно осклабился, подкурил от головни и продолжил рассказ.
— В общем, начали казачки понемногу исполнять. Им же там скучно было, на их блокпосте. Гражданских в районе уже практически не осталось, так что свою власть показать или обилетить кого уже шансов практически не выпадало. ДРГ в те степи практически не заходили – делать там было нечего, да и наша разведка работала замечательно. Короче, затосковали они по боевым действиям и начали крепко усугублять.
Стали происходить такие случаи, что они, как напьются крепко, прыгнут в свои колымаги и к нам на позиции рвутся. Приедут, постреляют, угомонятся немного и домой к себе едут. Герои, чтоб им неладно! А наши бойцы потом ещё до утра ловят «ответку» и поминают их незлым тихим словом. Понятно, что наших такое положение вещей не устраивало. Пытались мы с ними поговорить, но оно же понятно, что трезвый – пьяному не товарищ. Пока они при памяти, обещают больше так не делать. А как «накидаются» – опять к нам едут.
Как-то нашего командира это всё вывело из равновесия – после очередной «ответки» у нас было три 300-х. В итоге он дал приказ: если снова появятся эти дуралеи, оружие у них отобрать, а самих без членовредительства закрыть в погребе до утра, пока не проспятся. Через несколько дней, когда гости снова к нам пожаловали, мы так и сделали.
Отобрали мы у них оружие, немного намяли бока с педагогическими целями, а потом закрыли в тёмном погребе, чтобы они там в холоде протрезвились. Они особо-то и не брыкались, но один, видать, что-то успел по рации сболтнуть своему командиру. И через несколько часов он к нам прилетел собственной персоной.
Вот не приехал бы он, решилось бы всё по-хорошему. Промёрзли бы казачки до утра, потом бы мы их супом, да чаем угостили, вернули бы оружие и отправили восвояси, похмеляться. Но этот пьяный идиот в невозможной папахе и с иконостасом каких-то медалек на груди, прямо из машины выскочил с матом и гиканьем, размахивая ручным пулемётом. Кричал, что всех положит, если мы ему братьев не вернём немедленно. Что-то казаку совсем дурное белочка на ухо нашептала.
А палец на курке так и пляшет! Мы его уговаривали успокоиться; упрашивали просто. Но он только орал и орал… А потом то ли оступился, то ли совсем ополоумел, но дал вдруг очередь и попал одному нашему товарищу прямо в пах. Оставил человека инвалидом до конца его дней.
Дал он очередь и застыл. Стоит, шатается, только зенки свои залитые таращит. Я к нему подскочил и ну его прикладом в висок. Он и опал, как озимые. Мы его спеленали, оттащили в сторонку и стали своих отгонять, чтобы не порешили на месте. Раненого в госпиталь повезли – слава Богу, уберегли парня, хотя детей он иметь больше не мог.
А сволочь эта быстро пришла в себя. Лежит, глазами вращает и молчит. Видно по нему: помнит он всё, что сделал. И в голове у него в этот момент проносится вся его жизнь и прокручиваются тысячи вариантов, как же ему, болезному, из всего этого маргарина живым уйти. Лежал он, лежал, а потом как завопит: «Отдавайте меня под суд! В город меня везите!». Несмотря на то, что на душе кошки скребли, многие даже засмеялись. Я ему, чтобы не шумел, тряпку какую-то в рот воткнул.
Стали мы думать, что же с ним, дьяволом, делать. В основном мнения, конечно, сходились на том, что следует его пустить в расход. Были и такие, кто предлагал всё-таки судить его по закону, отправить в город. Но на самом деле этот вариант не сильно бойцов устраивал – слишком плохо тогда наши суды работали; вполне мог, стервец, уйти от ответственности. Казачков мы из подвала выпустили. Когда рассказали, что произошло, они вмиг присмирели. Стоят, мнутся, никто и слова не сказал, а по всему было видно – жалко им своего старшего.
В общем, решение этого щекотливого вопроса нашёл наш командир. Притом такое решение, что понравилось всем без исключения. Решил командир дать обормоту шанс. Не то, чтобы слишком большой, но по крайней мере реальный. Снарядили мы ему рюкзак полный взрывчатки и поставили такое условие: если донесёт «подарок» до вражеских позиций, может идти на все четыре стороны. Территория там, конечно, открытая и полностью простреливается, но небольшой шанс на успех всё-таки имеется. Понятно, наши снайпера всю дорогу будут контролировать, чтобы дурные мысли ему в голову не лезли и пробирался он в правильную сторону.
Дядька, конечно, со слезами на глазах умолял нас дать ему менее самоубийственное задание, а лучше отвезти его в ближайший город и отдать под суд, но общественность такой квест восприняла с энтузиазмом, и возможности отвертеться у него уже не было.
Что сказать, там и сам чёрт вряд ли смог выйти сухим из воды. Пробежал он, конечно, недолго. Хоть и пытался ползти, а потом бежал, петляя. Толку от этого было мало, и уже через сотню метров вражеский снайпер его снял. Попал сначала в грудь, а потом, на всякий случай, в рюкзак со взрывчаткой. Здоровенная, скажу я вам, воронка осталась. А нам на позиции его голова прилетела. Мы его голову похоронили по-христиански, а начальству доложили: «так, мол, и так – героически погиб в бою с превосходящими силами противника».
И вот какая штука: через несколько дней начал на нейтралке появляться силуэт человека, ну один в один наш знакомый, только, разумеется, без головы. И мы его видели, и укропы по нему сколько раз стреляли – да что ему сделается? Позже нам батюшка заезжий объяснил, что поскольку тело его было неупокоено, теперь оно ищет свою голову. И не уйдёт он в мир иной до тех пор, пока не найдёт её.
Позже мы укропов от N отогнали, а призрак этот стал появляться всё дальше и дальше от тех мест. Говорят, что находит он павших бойцов и пытается примерять их головы, а если поймает кого ночью в безлюдном месте, то может и у живого человека башку оторвать…
Ямал со значением поглядел на товарищей, но Джип уже спал. Воха задумчиво курил, уткнувшись огоньком сигареты в белеющее предрассветное небо.
Выпь в последний раз заныла в камышах и улетела куда-то. Начинало всходить солнце.
Источник: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=1187654968050405&id=100004177396335
