Анна Долгарева о людях, живущих в прифронтовой зоне
Представьте: вы вытаскиваете из колодца ведро воды. Зачерпываете кружкой, подносите к губам. Хлопок – и в железной кружке дыра, из которой хлещет вода. Снайперу в нескольких сотнях метров показалось веселой шуткой вас напугать и продемонстрировать меткость.
Ну правда, весело же.
Этого пожилого мужчину зовут Николай Алексеевич Трофимчук. Год назад он вот так попил водички.
– Она, вишь, до сих пор пробитая, – объясняет он. – И кружка пробитая, и вертушка на колодце пробитая. У меня такая вертушка из огнетушителя сварена, в середине у ней пруты. Во дворе у себя я стоял. Поставил, значит, ведро, взял кружку, зачерпнул. Бах! Кружка из рук вылетела. Убил бы.
Мы говорим – а вдалеке слышится приглушенный хлопок.
Николай Алексеевич после этого случая переехал подальше, оставил собственный дом, пришлось купить другой, попроще. Родные стены перестали казаться крепостью.
– Часто они стреляют, – жалуется он. – Я как-то приезжал, так они по беспилотнику стреляли. Это как рой пчел был.
Когда мы с ним разговариваем, он как раз пытается облагораживать новое жилье – обрезает вишни в крохотном садике.
А на старое место он ездит. Через день ездит. Сын его там остался.
– Почему? – недоуменно спрашиваю я.
– У него там друзья, он привык, говорит: а тут я никого не знаю, – с заминкой отвечает Николай Алексеевич.
По недоговоркам и намекам я догадываюсь, что сын неработающий и, скорее всего, пьющий. Человек, которого сломала война.
Совсем сломала. Там и живет сын, хотя обстрелы повторялись – и уже не снайперские, а из тяжелого вооружения.
– Я там уже штук шесть воронок засыпал. Ну не то чтобы совсем глубокие, глубже бывают. Так мне по грудь примерно. 120-е, говорят, мины. В трактор влетели, вот он стоит без стекол. Колеса я поклеил, одел, еле сюда дотянул его оттуда. Также накачал – доехал, короче. Двери всё поразбивало, окна, всё. Менял-вставлял, думал зимовать, а потом плюнул. Тут спокойнее жить, таки видите.
– А как же сын живет тут, в доме, где всё поломано? – спрашиваю.
– Там дом и кухня есть, печка топится, он и привык. Друзья у него такие… им хватает, в общем. Забирал я его, привозил сюда. Не, говорит, там друзья, я привык. Нигде не лазит – и ладно. Там то подработки, то радио какое-то, такой ерундой занимается, лучше б деньги зарабатывал. Кушать мы ему возим, – разводит руками Николай Алексеевич.
– Когда последний раз стреляли?
– Да вот недавно. Мы приехали как раз. Не знаю, что у них там получилось. Но небо аж черное было. Это я приехал туда – и как раз обстрел был. Такие веники. А так всё побито уже, душа упала там, окна все полопались и хаты…
– Не совсем понятно, когда это было?
Улица, где жил Николай Алексеевич, упирается прямо в Бахмутскую трассу. Рядом с его домом был пруд – «ставок». Николай Алексеевич в свое время сам его вырыл, бульдозер нанял – и вырыл. Сам запускал туда рыбу. И вот теперь дом, где живет его сын – на территории ЛНР, а заветный ставок – под ВСУ.
– Получил я там пай, землю, пашню. И угодья. Где росла трава, животным косить. Сделал там воду, ставок вырыл. Вода хорошая. Капитально делал. Бульдозер нанял, потом камнем выложил, приехал с трактором – работы на раз. Спиливал пеньки эти там. Ну воду оттуда пили все. Ну а теперь что ж? Теперь неизвестно что, – разводит руками он.
Вряд ли этот пожилой тракторист с выцветшими голубыми глазами снова увидит ставок, который он с такой заботой вырыл.
Вряд ли.
