28 апреля 2021 г.
В моей памяти в наибольшей степени отложились три самых тяжелых дня за весь период боевых действий.
Первый день – 26 мая 2014 года, когда моя дочь попала под обстрел. Они с друзьями пошли на ставок отдыхать. Я же находилась на работе – я хореограф в детском садике, расположенном в центре города, на проспекте Гурова. И мы тут, на работе, наблюдали низколетящие самолёты… Дочка прорвалась, дозвонилась мне по телефону. Говорит: «Мама, у вас там всё нормально? По нам стреляли!». И я помню, как я на ходу переодеваюсь, кричу директору: «Я побежала – там бомбят!». Ещё никто не знал, что в аэропорту бой, понимали только, что происходит что-то страшное. Я доехала маршруткой до Ветки, перебежала на трамвай, потому что движение уже было перекрыто. Доехала до железнодорожного вокзала, еще заскочила в «Брусничку», думаю – мало ли что будет… Купила хлеба, молока, совершенно ничего не соображая. У нас в посёлке на Кремлёвском проспекте был магазин «АТБ», я уже находилась возле него, тут снова звонит дочь: «Мама, ну ты где?!». И снова начинается обстрел… Это был ужас вдвойне, потому что мы ничего подобного не знали, мы не могли предположить, что с неба, с самолёта у нас будет происходить бомбардировка… Говорю: «Дочка, я уже здесь, рядом».
Дочь потом рассказывала, как они лежали, загорали, и тут полетела украинская авиация… Мальчишки заинтересовались – дескать, что это такое, стали на мобильные снимать. Смеются: «Это захват аэропорта!», – потому что никто не верил, что это всё – на самом деле. И вдруг над ними низко пролетают вертолёты, и раздается автоматная очередь по прибрежным камышам.
Там неподалеку – кафешка, дети перебежали туда, спрятались там. Потом ехала машина и их подобрала. Говорит: «Мам, я тебе не могла дозвониться – связи не было совсем».
Последующие дни в моей памяти связаны с непрерывным гулом. Наш дом находится очень близко от аэропорта, лицом к нему; рядом – 21 больница, шахта «Октябрьская», с другой стороны – железнодорожный вокзал. Раньше мы говорили: «Какая прелесть жить в таком месте – всё рядом!». И даже когда нашу территорию объявили бесполётной зоной, украинские грузовые самолёты в аэропорт еще летали. Плюс с Карловки снаряды летели в сторону Песок. С ж/д вокзала поезда ещё ходили. Это было в июне. Наш Октябрьский ещё не бомбили, но первый осколок прилетел к нам именно в июне – пробил стекло в окне моей соседки. Потом снаряды уже стали лететь к нам непосредственно, не «по ошибке». Очень страшно было, когда в первый раз нас обстреляли из «Градов». Помню, 4 утра, как загудело… Мы с дочкой – в кладовку (живем мы на последнем этаже пятиэтажного дома). Жутко – а вдруг в крышу попадёт?..
…Второй день, который мне сильно врезался в память, – это 13 января 2015 года. Мы с дочкой находились дома, и в районе часа дня начался обстрел из «Градов». Я была в зале, дочка на кухне что-то кушать готовила. «Град» ложится в шахматном порядке, и вот снаряды стали падать прямо возле нас – за домом, перед домом… Немногим ранее, 9 и 11 января, в наш дом уже попадало, были выбиты стекла, пришли работники ЖЭКа, обтянули рамы пленкой. И тут – новые взрывы, дом весь сотрясается… Обстрел длился недолго, но казалось – нескончаемо… Утихло, я выглядываю в окно, и вижу: лежит перед домом наша соседка тётя Надя, вся посечённая осколками, – снаряд упал в пяти метрах от нее… Я всё порывалась пойти, чем-то ее накрыть, потому что пока обстрел идет, никто же сюда не приедет засвидетельствовать смерть… Но только высунусь – и снова стрельба. А когда стёкол в подъезде нет, этот грохот, понятно, ещё громче.
В доме остались только мы с дочкой, моя подружка с мамой – на втором этаже, рядом – ее соседка. Пожилые женщины. В момент обстрела подружка была на работе, на Ленинском проспекте. Мы переждали обстрел вначале у себя на пятом этаже, потом спустились к бабулечкам на второй… Они говорят: «Лена, ты нас не бросишь?..». Звоню подруге: «Света, нужно отсюда выезжать».
До шести вечера нас обстреливали жёстко. Из тяжёлой артиллерии лупили так, что света белого не видно. Страшно – не могу передать, до какой степени. Не только и не столько за себя – за дочку. Она хоть и взрослая, ей тогда было 27 лет, но всё равно – это мой ребёнок…
Машины на посёлок военные не пропускали. Решили с горем пополам идти пешком, но потом с машиной вопрос всё же решился. Мы выехали, и жили с дочкой в детском садике, на моей работе.
Как мы выезжали – это и смех, и грех. У нас – трое котов и шиншилла. Да ещё попугай – его нам отдали соседи, когда уезжали от войны. И у Светы кот. Мы их затрамбовали в одну коробку, попугая тоже запихнули в коробочку, шиншиллу дочь сунула за пазуху. Вещи – по минимуму; документы, – и выехали. Обстрел идёт, коты в ящике мявчат… Бабушки наши тоже суетятся. Погрузились в машину, кому на колени – сумки, кому – коробку с котами… И только когда за ж/д вокзал выехали, более-менее выдохнули. Уезжали – думали, что ненадолго, а прожили вне дома полтора года… К слову, животные наши на бомбёжки реагируют по-разному. Кошка Туся, слыша взрывы, прячется так, что её нигде не видно. Самый старший кот, Филимон, может порычать и тоже уходит. А британец Плюшка – тому вообще без разницы. Мы в коридоре прячемся, а он – невозмутим. Помню, как в один из первых обстрелов посёлка дочка закидывала наших котов в кладовку, где мы спасались. А они выпрыгивают в разные стороны, я ей кричу, чтобы она сама пряталась, а она: «Мама, котики!». – «Да спрячутся они, эти котики!».
1 февраля 2015 года в нашем подъезде случилось прямое попадание зажигательного снаряда – он влетел на третий этаж, и наша квартира практически сгорела. Поздно вечером в тот день мне позвонили: «Лена, там прямое попадание в вашем подъезде по вашему же стояку. Горит всё». 2 февраля мы рано утром с подружкой приехали домой. По дороге я себя настраивала: «Ну, может, только балкон чуть-чуть погорел, и всё». Но когда я это увидела… Там ещё всё дымилось, а в той квартире, на третьем этаже – догорало. Я пыталась ещё как-то это затушить… Самое интересное, что заливаешь водой – а шипения нет, и не тушится. Пока квартира до основания не выгорела, ничего не закончилось. И на четвёртый этаж пламя перекинулось, там тоже квартира сгорела. От удара снаряда между третьим и четвёртым этажами прогнулись перекрытия – в нижней квартире вздыбился потолок, а в верхней – пол прогнулся соответственно.
Со своего балкона – хотя это уже не балкон был, а просто плита – я сбрасывала продукты горения. Балкона нет, окна в кухне нет, всё побито… И та квартира, на третьем, – одна сплошная дыра, и всё черное. Плюс ещё темно на улице – зима, а мы приехали в районе семи утра, потому что чем позже приедешь, тем больше шансов попасть под обстрел. И вот я оглянулась вокруг себя и говорю: «Как жить дальше?». Я перед войной ремонт сделала – ещё даже не закончила полностью. Долго собирала деньги, хотела сделать «конфетку». Причём ремонт мне делал мастер с Западной Украины. Подружка ещё тогда шутила: «Лена, ты с ним споришь на политические темы?». Говорю: «Нет, у нас с ним разное мировоззрение». Он сразу о себе открытым текстом сказал: «Я – бандеровец». Поначалу я с ним пыталась подискутировать, но потом поняла: с этими людьми нельзя спорить. Ничего не докажешь. Как мастер он хороший – пусть делает ремонт…
Потом уже с дочкой пришли в себя и говорим: «Ну что ж – будет новый ремонт. Вся жизнь – в ремонтах!».
В этот же злополучный день у моей лучшей подруги пропал сын. Военнослужащий. И до сих пор мы не можем его найти…
Зал в нашей квартире, к счастью, уцелел. Правда, сильно попортилась мебель, вещи… Кухня – весь кафель побит, всё в дырах. Как назло – дыры там, где полки не повесишь, если действовать по принципу из мультфильма «Простоквашино». Потолок посекло осколками, люстры в зале нет. Все металлические предметы, что были в квартире, окислились и поржавели. И отмыть всю эту гарь было практически невозможно. Я свою квартиру выдраивала год! Причем покупала моющее средство с кислотой, другое вовсе не «брало». Чем они таким стрельнули – неизвестно. Когда мы вернулись в нашу квартиру, у меня не всё в порядке стало с кожей на лице. И руки отмыть было очень тяжело после этой чёрной дряни – она такая смолянистая, с отвратительным едким запахом.
И весь подъезд чёрный и пропахший той же гарью. Двери… считай, что нет их. Одна дверь у нас ещё раньше пострадала – когда прилетела «Точка-У» на Казенный завод химизделий. Разломилась пополам. Почти год у меня квартира не закрывалась. Но хоть вторая дверь номинально была. А в этот раз приехали – и второй нет.
Тот день в октябре 2014-го, когда «Точка-У» прилетела, тоже хорошо запомнился. Моя подружка в тот момент вышла на балкон – света не было, холодильники не работали, и продукты хранились на балконе. И тут её взрывной волной как отбросит к стенке! Она говорит: «Такое чувство, что меня сильно-сильно ударили и оглушили». Пришла в себя – окна нет, по всей комнате – земля…
Свою подругу я всегда «сопровождала» в телефонном режиме с работы до дома. Она с вокзала шла домой пешком, потому что дальше транспорт уже не ходил. И вот она говорит: «Лен, когда ты меня сопровождаешь, не так страшно». Одно время у нее мама лежала в больнице, в прифронтовой 21-й, и вот она с работы бежала к маме, и всё время мы были «на телефоне». И как-то она звонит: «Лен, я уже дохожу до больницы». И вдруг – взрыв! Я кричу: «Света! Света!!!». Спустя секунды: «Лена, спокойно, я упала». Только она поднялась – опять страшный взрыв… Опять наш многострадальный посёлок обложили, бомбили долго, женщине оторвало голову, и она очень долго так лежала – прямо перед окнами… Часов с четырёх вечера и до полудня следующего дня. Она тоже шла в больницу – к сыну, и вот попала под этот обстрел…
И сама я ведь тоже всё это время ходила на работу и с работы – а после обеда у нас на Октябрьском всегда начинался обстрел. В районе полудня-часа дня посёлок становился безлюдным. Потом, когда у нас уже там всё погорело, дали нам «поблажку» – стали начинать в районе 4 – 5 вечера…
На фоне всей этой жути очень поддерживала взаимовыручка всех соседей, оставшихся в поселке. Когда у меня горела квартира, помогали тушить, смотрели, чтобы никто ничего не вынес. Когда мы были на месте во время мощных обстрелов, тоже помогали людям, чем могли.
Сейчас мы снова живем в своей квартире. В апреле 2016 года мы вернулись, и уже никуда отсюда не собираемся. Нас по-прежнему обстреливают, дом иной раз трясет – но мы уже до такой степени привыкли к этому… Не буду говорить, что это не страшно – это страшно. Вдобавок ещё то, что мы живём на самом верхнем этаже – и каждый раз молишься: «Господи, хоть бы не в крышу!». Слышишь: «ууууууууууууууу», считаешь секунды, и думаешь: «Куда же оно приземлится?». Нам ещё в какой-то мере легче, потому что мы – «под прикрытием». У нас тут есть дом № 41-а, о нем многие слышали, мы его между собой называем «Дом Павлова» – это наш щит. В него одних прямых попаданий было больше сорока. И около него – ещё куча прилётов.
Наши соседи тоже потихоньку возвращаются. Нас сейчас в подъезде живет 6 семей. Возвращаются и с детками. Есть и такие семьи с маленькими детьми, которые в течение всего периода боевых действий вообще не выезжали. Например, семья из нашего дома, тоже с пятого этажа, только через подъезд – вот они никуда не уезжали. Более того, Николай, глава семьи, в отсутствие многих соседей следил за домом – чтобы не лазили мародеры, чтобы ничего не пропало. Мы его называем «Коля-комендант». И он нас журил постоянно: «Когда уже домой вернетесь?». И вот наконец: «Коля, мы возвращаемся!». Столько радости было…
Знаете, теперь у меня совсем другое ощущение, когда я вижу людей со своего посёлка. Даже с теми, с кем раньше не здоровались, а просто знали в лицо – здороваемся. Бывало, как-то столкнёшься в центре города. Шутишь: «Весь Октябрьский сюда съехался?». В ответ: «Ой, здравствуйте!». А те, кого ты знал «до того» и с кем всё это пережил, теперь и вовсе – родные люди. И такая радость, что они живы…
Меня спрашивают: «Лена, как ты там живёшь, в этих условиях?». Отвечаю: «У меня в квартире – стиль «хай-тек». Звонит по скайпу брат из Крыма – а он был у меня в гостях еще до войны и всего этого не видел. Спрашивает: «Лена, а это у тебя сзади что – голая стена?». Говорю: «Почему голая? На ней ещё осталась шпаклевка!». Прошла по квартире с камерой, показала ему обстановку. Он в шоке – знал же, как было до войны…
Окна у нас были забиты фанерой. Когда вернулись домой, дочка первый день на работу проспала. Говорит: как не проснусь – в комнате темно, как будто ещё ночь…
Теперь свет у нас есть, и газ, и вода, и тепло – что ещё нужно? Ах да, если бы не стреляли ещё… Жалко цветы – у меня было много комнатных цветов, в том числе – редких, и все они в том пожаре погибли. И ещё деталь: достаешь вещи из шкафов – вроде бы целые, попаданий там не было. Одежда хранилась в чехлах. Снимаешь чехол – а он черный весь, и вещь распадается в руках. Разлезается.
…Ну да Бог с ним. Самое главное – родные живы, работа есть, жильё есть.
Животинки наши с нами вернулись. Ещё и с прибавлением: мы из детсада, ставшего нашим временным прибежищем, забрали домой черепаху. Сарой назвали. Теперь у нас три кота, шиншилла, попугаи, черепаха. И новые цветы. Правда, рыбок сохранить не удалось – я их тоже тогда забирала из дому, но они замёрзли. Отключение света – и все, в один день рыбок не стало…
Окна мы пока не вставляем. Зато я кое-как «облагородила» балкон. Правда, гости на него не очень охотно выходят… Там осталась бетонная плита в качестве пола и балконный остов – я его не сбивала, когда балкон был разрушен. Теперь натянула веревочку по периметру – и бельё вешаю. Подруга спрашивает: «А как ты туда выходишь?». Там же не огорожено – просто плита. Отвечаю: «Уже привыкла». Цветочки там поставила в горшках… Обоев в комнате нет, но картины я повесила. И шторки на кухне. Будем жить…
Стилистика и пунктуация автора сохранена
Елена Х. г. Донецк, Куйбышевский район,
пос. Октябрьский
